Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 121

И Джонатан стал уплетать орехи, все так же сидя на коленях у Данло. Отцу казалось, что голова у мальчика слишком велика для исхудалого, с выпятившемся животом тельца и что он весь горит, словно в лихорадке. Но Джонатан, несмотря на все это, еще крепок, говорил себе Данло. Однако тут Джонатан сказал то, что изменило его мнение и чуть не заставило отказаться от плана стать Мэллори Рингессом.

— Все равно есть хочется, — признался мальчик, доев последний орех. Он посмотрел на Данло, как бы размышляя над тем, о чем они говорили в этот вечер, и сказал: — А чувствую, что сам себя ем. И это так больно, папа, — почему?

Данло заглянул в его доверчивые глаза, и настал момент, когда жизнь Джонатана сделалась для него бесконечно важнее свержения Ханумана, важнее всех жизней в мире и всех миров во вселенной.

Он ведь вправду может умереть, подумал Данло. Очень просто.

Даже если Данло решит рассекретиться в эту самую ночь и объявит себя богом у дверей Хануманова собора, мальчик все равно будет слабеть день ото дня. Он, Данло, в качестве Мэллори Рингесса сместит Ханумана с поста Светоча Пути и положит конец войне — но на восполнение продовольственных запасов города уйдет несколько десятидневок, и Джонатан за это время вполне может зачахнуть и уйти на ту сторону дня.

Нет. Я не дам ему умереть.

И Данло не перевоплотился в бога ни ночью, ни назавтра, ни на следующий день. Эти драгоценные часы он потратил на то, чтобы отыскать в Пуще хоть какую-нибудь еду.

Флот Содружества продвигался от Каранаты к Веде Люс, готовясь к финальному сражению, и боги вели собственную войну, сотрясая небеса своим космическим оружием, а Данло собирал мороженые ягоды йау и обдирал кору чайного дерева, которую можно заваривать или есть толченой. Искал он и ореховые кладовые, но недавние метели завалили лес снегом, сделав эту задачу почти невыполнимой. Он обшарил все сугробы от Фравашийской Деревни до Зоосада и разорил-таки одну кладовую безжалостно, как росомаха, но вся его добыча составила лишь горстку орехов. Еды по-прежнему не хватало, и Джонатан с каждым часом становился все слабее.

Дважды, в особенно жестокие ночи, когда с севера пахнуло Дыханием Змея, Данло острым кремневым наконечником копья вскрывал себе вены и отливал немного крови в Тамарин чайник. Этот красный эликсир жизни, хотя и не такой густой, как тюленья кровь, прошел через его легкие и его сердце, и в нем была сила. Для витаминов Данло добавил в чайник ягоды йау, всыпал несколько ложек коры чайного дерева, заварил свой кровяной чай и налил его в голубую чашку Джонатана. На такой пище мальчик мог держаться очень долго, но если бы Данло продолжал отдавать ему свою кровь, это привело бы к коме и к смерти его самого.

Однажды, впав от слабости и от любви в полубредовое состояние, он стал думать, не отпилить ли себе руку, чтобы накормить Джонатана, или не вскрыть ли себе попросту сонную артерию. Он сомневался только, станет ли Тамара резать его на кусочки и стряпать из него жаркое. Данло понял тогда, что вся его надежда на будущее заключается в одном Джонатане — жизнь сына светила ему, как путеводная звезда, будущее становилось все более зыбким и тусклым по мере того, как худел и таял Джонатан, и видеть это было для Данло величайшей мукой в его Жизни.

Как-то ночью они с Тамарой, уложив Джонатана, пили кипяток и разговаривали. Весь чай у них вышел, как и вся еда. Казалось, что во всем городе не осталось ни крошки хлеба. Тамара ничего не ела уже сутки, Данло — двое.

Оба так ослабели, что едва могли сидеть, не говоря уже об умных беседах. У Данло болел живот и ныли порезанные запястья — не считая постоянной боли во всем теле от операций Констанцио и экканы. Но хуже всего, пожалуй, была его старая головная боль, пронзающая Данло при каждой мысли о голодающем сыне.

— Я не знаю, что делать дальше, — признался он, потирая себе грудь.

— Может быть, выполнять свой план? — Тамара, увидев лицо Данло в тот вечер, когда Джонатан сорвал с него маску, сразу догадалась, что он намерен выдать себя за Мэллори Рингесса. После этого они каждый вечер обсуждали, что следует предпринять Данло, когда он объявит себя богом. — Что еще тебе остается?

— Я не хочу бросать вас одних.

— Мы справимся. У нас есть Пилар и Андреас.

— Зато еды нет.

— Ее ни у кого нет — теперь даже мяса у червячников не купишь.

— Не знаю даже, выжил ли кто-то из них после погромов.

— Да, их мало осталось — и они, наверно, побоятся теперь торговать мясом, даже если оно у них есть.

— Бедные червячники. Я сожалею о том, что с ними случилось.

Тамара пожала плечами.

— Я слышала, на фабриках скоро опять поспеет урожай.

— Это скорее всего только слухи, которые распускает Хануман.

— Ну да, он ведь не хочет, чтобы люди совсем отчаялись.

— Разумеется, не хочет. И поэтому наверняка поспешит дать сражение в космосе, даже если преимущество будет не на стороне рингистов.

— Может быть, тебе тогда не стоит объявляться, пока сражение не закончится?

— Нет. Ждать я не могу.

— Почему?

— Потому что мы можем проиграть эту битву. И потому что я, если только сумею, должен воспрепятствовать ей.

— Но ты…

— Джонатан погибает — вот еще одна причина, по которой я не могу ждать. И ты тоже гибнешь, и почти все в этом городе.

— Тогда ты опять-таки должен выполнять свой план — не вижу, что еще ты можешь сделать.

Данло надолго замолчал, зажав в руке острый кремень, которым вскрывал себе вены, и постукивая им по своим огромным новым костяшкам. У менее осторожного человека прикосновение острого края оставило бы на коже кровавую царапину, но Данло был осторожен. Он продолжал постукивать камнем о кость в такт ускоренному биению своего сердца и наконец, после целой вечности размышлений и воспоминаний, сказал:

— Есть еще одно, что я мог бы сделать.

— Что?

— Пойти на охоту.

Тамара посмотрела на него так, словно он предложил слетать без корабля на Самум и вернуться с корзиной хлеба.

— Что ты такое говоришь, Данло?

— Я мог бы сделать гарпун и пойти поохотиться на тюленя.

— Ушам своим не верю. Ты дал обет…