Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 129

Отложив сканер вторично, Данло осознал, что с раннего детства обучался этому редкостному искусству, умению видеть. Его учила этому гениальная тотемная система алалоев.

Он, как все его соплеменники, знал сто обозначений того, что у цивилизованных людей называется просто “лед”. Есть малка, силка и морилка — смертельный лед, который выглядит достаточно прочным, чтобы выдержать человека, но ломается, как только на него ступишь. Вспоминая эти слова, Данло представлял бирюзовые оттенки илка-рада и прочие ледяные узоры там, где червячник увидел бы только сплошную равнину белого льда. Алалойское мировоззрение было для него не только линзой, позволяющей видеть мир более правдиво, чем через сканер червячника, но и способом выжить среди ледовых островов западного океана.

Червячник ни за что не выжил бы здесь, в тесной близости со льдом и небом. Он умер бы в ситуации, которая алалойскому ребенку пошла бы только на пользу. Вот почему червячники и прочие цивилизованные люди отправляются во льды не иначе как с лазерами, обогреваемыми парками и ветрорезами. И потому же Данло не хотел пользоваться сканером: не потому, что находил это аморальным, а потому, что сканер напоминал темный кристалл некроманта, уводящий его из одного мира в другой. В охоте на медведя он будет полагаться на кремневый наконечник копья и силу собственных мускулов; будет скользить на лыжах по снегу-буриша, как всякий алалойский охотник, и всякое нарушение этой тесной связи между ним и миром может привести его к неудаче и даже к смерти.

Ло люрата лани, Тотунья, помолился он. Силийи ни моранат.

Произнеся это, Данло достал из рюкзака не темные очки, в которых шел сюда из Невернеса, а простой кожаный обруч с деревянной вставкой для глаз. Узкая щелка в дереве пропускала ровно столько света, чтобы не вызвать снежной слепоты. Данло выстругал эти очки, пока рассказывал Джонатану сказку, сам не зная зачем, и опять-таки не зная для чего взял их с собой в поход. Теперь, закрепив их на голове, он порадовался, что они у него есть. Благодаря им он будет видеть чудесный мир льдов таким, какой он на самом деле. Нечто глубокое и таинственное побудило его сделать эти очки, и оно же теперь побуждало его охотиться на алалойский лад.

Взяв копье и повернувшись лицом к ветру, Данло почти услышал голос этого нечто, зов судьбы.

Все утро он шел по следу медведя, строго на запад. У медведя, казалось, тоже была своя цель — он то ли шел к излюбленным тюленьим лункам, то ли возвращался к себе в берлогу. След на плотном снегу был прям, почти как Восточно-Западная глиссада, и лишь местами огибал участки илка-рада или трещины. Солнце поднималось все выше, и на кобальтовом небе появились легкие шафрановые мазки, а воздух слегка прогрелся. Данло чувствовал это тепло в легких порывах ветра, который проникал в прорезь его очков и касался глаз; он вообще, как ни странно, не чувствовал холода, как будто азарт охоты зажег в его сердце и крови огонь, который не смогла бы разжечь самая сытная пища. Он стал более бодрым, более собранным, более живым. Ему казалось, что он чует во встречном ветре густой дымный запах медведя, и ему мерещился скрип снега под черными медвежьими когтями где-то впереди. Несмотря на прилив бодрости, Данло был очень слаб, однако отталкивался и скользил по шелковистой белизне со скоростью, недоступной медведю. С каждой милей, пройденной по ледяной коже океана, он чувствовал себя все сильнее, как будто пурпурный свет, отражаемый ледяными соцветиями, питал его, а ветер вдыхал в него новую жизнь.

Покров цивилизации сползал с него слоями, обнажая более дикое и глубокое его “Я”. Мир впереди был зеркалом, широким мерцающим кругом белого льда, показывающим Данло его самого — могучего, великолепного зверя, преследующего другого зверя с дикой радостью бытия, принадлежащей ему по праву рождения.

Я Данло, сын Хайдара, Победителя Тигров. Я Данло Дикий, сын Мэллори Рингесса.

Он понимал, что расходует остатки своей энергии. Им движет только лотсара, редкое умение сжигать жировые запасы организма, чтобы раздуть в себе последний огонь жизни.

Всех алалойских юношей, когда они становятся мужчинами, обучают этому искусству; оно помогает им выжить и не замерзнуть, когда буран-сарсара или иное стихийное бедствие застигает их в пути.

Данло слишком долго голодал, и потому чудодейственный огонь, струящийся из живота в его руки и пальцы, должен был скоро угаснуть. Но Данло почти не беспокоился об этом: преследование поглощало его целиком. Перед ним лежал весь мир и все, что в этом мире существовало: лед, застывший под ветром мелкими волнами, облака-шета в небе, вихрящийся снег-аната. Он видел знаки, которые оставлял за собой медведь помимо оттисков лап: клочок шерсти, сорванный краем острой льдины, и рубиновые кристаллики крови; кончик черного когтя, отломанный, когда медведь выцарапывал что-то из глыбы прозрачного льда кленсу. Данло попробовал на язык капельку застывшей крови. Она опалила его рот каленым железом и придала ему сил, как волшебный напиток.

Отведал он и медвежьей мочи, превратившей кусок льда в желтую слякоть наподобие снега малка. По остро-соленому вкусу он понял, что медведь наелся ледяных соцветий — единственной пищи, доступной ему за отсутствием тюленей. Данло удостоверился в этом, отколупнув кусочек помета и увидев в нем голубые спиральки. Как видно, этот медведь — любитель снежных червей и знает, в каких соцветиях они встречаются чаще всего.

Куда же ты идешь, медведь? Скажи мне, пожалуйста, — куда ты держишь путь?

Мили через две Данло увидел в снегу огромную вмятину: медведь, должно быть, прилег там, чтобы вздремнуть. Зверь, вероятно, очень устал и ослабел от голода, как и сам Данло, — а может быть, попросту решил погреться на солнышке. Медвежий мех, хотя и кажется белым, на самом деле бесцветен.

Миллионы волосков от носа до хвоста — это не что иное, как тонюсенькие прозрачные трубки, по которым солнечное тепло проникает в черную медвежью кожу. Некоторое количество солнечных лучей при этом отражается и рассеивается во все стороны — отсюда и кажущаяся белизна шерсти. Но большинство поглощается темной кожей: такой вот способ греться на морозе развили в себе белые медведи.