Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 131

Тот сидел спиной к Данло, глядя куда-то вниз. Данло тоже посмотрел туда и увидел черный кружок открытой тюленьей лунки. Здесь, где струилось с юга теплое течение Калилкак, лед был потоньше, и тюленьи полыньи не имели снежной кровли.

Медведь ждал, когда всплывет тюлень, — ждал не менее терпеливо, чем алалойский охотник. Он мог ждать так часами, примерзая ко льду, — а когда тюлень наконец вынырнет, он, взвившись как молния, стукнет его по голове своей могучей лапой и убьет. Потом вытащит тюленя на лед и начнет пировать.

Ти-анаса дайвам.

Данло стоял на сверкающем снегу и тоже ждал, с трудом веря в свою удачу. Лунка поглощала все внимание медведя — Данло мог просто подойти к нему и напасть на него сзади.

Ветер по-прежнему дул прямо с запада, не давая медведю учуять его. Данло, раздувая ноздри и впуская в них ветер, сам чуял медведя — чуял темный мускусный запах, почти хмельной от играющей в нем жизни. Это новое ощущение, связующее его с медведем, взволновало Данло, и он поймал себя на том, что движется по снегу к источнику запаха — движется медленно, грациозно, бесшумно. Почти бесшумно: при этом скольжении по мягкому снегу-кушку шорох поземки, которой осыпал его ветер, казался ему громом. Он молился, чтобы медведь не услышал его. Молился, чтобы ветер, шуршащий по льду, заглушил более тихие звуки. Так все и вышло: медведь ни разу не шевельнул головой и даже ухом не повел.

Ти-анаса дайвам. Следуй за своей судьбой.

Целую вечность Данло подкрадывался к медведю. Подойдя поближе, он стал видеть его более четко. Медведь сидел, сгорбив плечи, вытянув к лунке морду и длинную шею. Он стремился туда всем своим существом. Данло находил, что он ведет себя довольно самонадеянно, сидя вот так, носом к ветру. Это, правда, позволяло ему лучше чуять то, что находилось впереди, зато делало его уязвимым при нападении сзади.

Медведь, как видно, не боялся ничего, что могло двигаться по льду: ни ветра, ни других медведей, ни даже человека. С человеком он, может быть, и вовсе никогда не встречался.

Алалои так далеко не заходят, а почти всех городских червячников перебили во время недавних беспорядков. Сила и тайна белых медведей (по крайней мере Белых Мудрецов) заключается как раз в том, что они ничего в мире не боятся.

Ти-анаса дайвам.

На расстоянии ста ярдов Данло скинул лыжи, лег животом на снег и пополз, крепко держа копье, стараясь не задевать острых лезвий илкеша, которые могли порвать его шубу и произвести опасный шум. Он преодолел таким манером пять ярдов, потом десять. Под ним, под слоями снега и льда, шевелился океан, соленый и теплый, как кровь мира. Данло слышал его тихий рокот, как слышал рокот собственной крови и крови медведя. Еще через пять ярдов связь между ним и медведем стала еще крепче. Он боялся, что зверь вот-вот повернет голову и глянет на него, и поэтому распластался на снегу, прикрыв черную маску белыми рукавицами.

Однажды, много лет назад, он видел, как медведь точно таким же образом подкрадывался к группе тюленей, играющих на скале. Чтобы тюлени не заметили его на льду с подветренной стороны, медведь продвигался вперед потихоньку, прикрывая лапой черный нос. Выждав сто ударов сердца, Данло снова пополз, одной рукой по-прежнему заслоняя лицо, а другой сжимая копье. На тридцати ярдах медвежий запах перекрыл все прочие ощущения. У Данло урчало в животе, и каждая его клетка вопила от голода. Ему вспомнилось слово “ваашкелай”, означающее “мясной голод”. В глубине души он сознавал, что злаки; овощи и прочая растительная пища, которую он ел столько лет, никогда не насыщала его по-настоящему. В его сердце и в его животе всегда тлело желание вонзить зубы в мясо другого животного и вновь ощутить восхитительный красный вкус крови.

Ти-анаса дайвам.

Когда он подполз совсем близко к медведю, ярдов на двадцать, ветер вдруг улегся, и в мире настала почти полная тишина. Ему чудилось, что он слышит глубокое, терпеливое дыхание медведя. Сам он старался дышать как можно тише и медленнее, чтобы унять грохот сердца. Его внимание сфокусировалось на медведе, как солнечный луч. На всем замерзшем море их осталось только двое; здесь, под густо-синим небом, посреди белой пустыни, было почти невозможно представить себе, что в каких-нибудь шестидесяти милях отсюда живет в огромном городе множество людей. А война, которую вели сородичи Данло среди звезд, казалась невероятно далекой, как будто происходила в незапамятно древние времена.

Алалои, живущие в тысяче миль к западу, ничего не знают об этой войне, хотя по ночам и дивятся, должно быть, растущей громаде Вселенского Компьютера, поглощающего знакомые звезды, как некая темная шайда-луна. Им и в голову не приходят, что небесные огни, которые они называют блинками, на самом деле сверхновые, и что люди, пришедшие издалека на черных кораблях, могут с помощью своих машин убить само солнце. Сейчас это и у Данло не умещалось в голове: в этот момент солнце, повисшее чуть впереди медведя между небом и землей, пылало золотом и багрянцем, как таинственный костер, в котором сгорало как прошлое, так и будущее. Для Данло (и для медведя) существовало только “теперь” между двумя ударами сердца, момент тихого неба и уснувшего ветра.

Ти-анаса дайвам.

Медведь наконец шевельнулся. Нет, он не бросился вперед, к показавшемуся из лунки тюленю, — он оглянулся назад, просто так, из любопытства. Данло знал, что медведя побудил оглянуться не его запах и не какой-то изданный им звук: в этот момент он снова замер, превратившись в белый холмик среди других сугробов. Нет, причиной послужило нечто другое — та самая таинственная связь между ними, от которой чуть ли не вибрировал лед. Данло знал, что сейчас зверь увидит его. У медведей зрение не очень острое, и любой другой медведь мог бы взглянуть прямо на него, моргнуть пару раз и снова отвернуться к лунке. Но этот поймет сразу, что белая шуба Данло — не снег, а мех другого животного.

Данло, улыбнувшись про себя, сорвал бесполезные теперь маску и очки, одним прыжком вскочил на ноги, подняв облако снега, и напал.

Это было единственное, что ему оставалось. Надо было ворваться в ближний круг медведя, и быстро, иначе он упустил бы случай убить его. Такой круг есть у большинства животных, и вторжение в него означает: сражайся или беги. Если опасность приближается к границе круга, животное чаще всего обращается в бегство, но когда враг подходит на расстояние удара, оно вынуждено сражаться за свою жизнь. Данло не оставил медведю выбора. Этот зверь скорее всего стал бы драться в любом случае, ради одной лишь звенящей радости боя, но вероятность бегства все-таки существовала. Данло должен был показаться ему поистине странным и опасным зверем со своими горящими голубыми глазами и длинным, наставленным прямо в сердце медведя копьем.