Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 168

Голос Ханумана, раздавшись из ниоткуда, вывел его из задумчивости.

— Ее можно сделать настолько хорошей, насколько ты пожелаешь, Данло. Каждый момент, пока ты вспоминаешь своего сына и представляешь его себе, каждый момент, пока его и твое изображения взаимодействуют, мой компьютер вносит дополнения в программу, кодирующую его личность. Можно сказать, что ты сам с помощью моего компьютера оживляешь своего сына и доводишь его образ до совершенства.

Джонатан сорвал яблоко и бросил его Данло. Данло поймал его и надкусил — сочное, кисло-сладкое, почти как настоящее.

— Твоя имитация превосходна, — сказал он, обращаясь к небу. — Почти совершенна. Но только почти, Хану, — улучшить ее невозможно.

— Чего ты, собственно, хочешь — совершенства? Или сына, который тебя любит?

— Я… не знаю.

— Может быть, любви Тамары? Ее тоже можно перенести сюда и восстановить ее память о тебе. Исцелить ее. И вы втроем заживете в этом раю вместе, как вам и предназначено.

Данло впервые усомнился, правильной ли была его борьба с Вселенским Компьютером. Что ни говори, тот сотворил настоящее чудо, воссоздав Джонатана из сверкающих фрагментов информации. Кто знает, на какие еще чудеса он способен? В уме Данло вспыхнул образ исцеленной Тамары — она смотрела на него, как во время их давней первой встречи в доме Бардо. Он видел, как они обнимаются, охваченные пылкой страстью и благословенной любовью. Каждая клетка его тела загорелась тоской по ней, горло сжалось, голову прострелила резкая боль.

— Тамара, Тамара, — прошептал он, обращаясь к небу. — Может, и правда перенести тебя сюда? И мы правда будем жить все вместе, втроем? В том другом мире нас не ждет ничего, кроме разлуки, боли и смерти.

— Здесь, к твоему сведению, смерти нет. И болезней тоже. Ты можешь, если захочешь, перенести сюда всех своих алалоев и таким образом избавить их от чумного вируса.

— Исцелить мой народ… Я всегда мечтал об этом.

— Я тоже всегда мечтал об этом, Данло. Мечтал исцелить вселенную от ее врожденного порока.

— Исцелить вселенную… — Данло смотрел на вечно светлое небо, вспоминая более глубокое и синее небо Ледопада. Когда-то, потеряв все свое племя, он, мальчик, так и не посвященный до конца в мужчины, начал под тем небом, синее синего, свой великий путь к исцелению мировой боли и исправлению шайда-природы вселенной. Теперь ему казалось, что конец его пути близок.

— Да, исцелить вселенную. Всю вселенную.

— Папа, почему ты молчишь? — крикнул Джонатан, жуя свое яблоко. Он не нуждался в том, чтобы есть, но это не мешало ему наслаждаться сочным вкусом плода. — О чем ты думаешь?

— Вся вселенная — — я могу исцелить всю вселенную.

Данло казалось, что он уже долго смотрит сквозь зеленую листву, как Джонатан уплетает яблоки.

— Ты можешь даже создать ее. Если останешься здесь, сможешь создать свою вселенную.

Свою вселенную.

Данло смотрел на восток, на джунгли, где деревья едва выдерживали тяжесть красных, оранжевых и желтых фруктов, а тигры звали друг друга спариться и поиграть. Разве эти звери менее прекрасны, чем тигры Ледопада? Или деревья? Разве виртуальное дерево в своей кружевной листве чем-то уступает реальному? Разве оно не радует глаз и не наполняет легкие свежестью?

— Здесь красиво, — сказал Джонатан. — Можно, мы останемся здесь навсегда, папа?

— Думаю, что можно, — сказал Данло.

— И маму возьмем к себе? Я по ней очень скучаю.

— Я тоже.

— Мы сможем жить в этом мире где захотим, да? И вся вселенная тоже будет наша. Вся вселенная.

Данло смотрел на юг поверх деревьев. Там стояли горы, образуя начало большой приморской цепи. Самые высокие сверкали снежными шапками. Данло видел этот снег за много миль, а напрягая зрение, различал даже отдельные шестиконечные, безупречно красивые кристаллики. Разве они менее реальны, чем те снежинки, что жалили ему лицо и леденили пальцы в детские годы?

— Если мы здесь останемся, где ты хотел бы жить? — спросил он Джонатана.

— На нашей планете, папа. Ведь может же у нас быть своя планета?

— Наверно, да.

— А можем мы сами ее сделать? Ты, я и мама? Можем мы сделать ее какой захотим?

Джонатан взял в зубы большое яблоко, чтобы освободить руки, и стал спускаться. Спрыгнув на траву, он протянул яблоко Данло.

— Мне всегда нравились горы, — сказал он, указывая на север от них, — только чтобы снега было побольше, как на Аттакеле и Уркеле. И мне хочется, чтобы в нашем мире были белые медведи, и шегшеи, и снежные ястребы.

Да, подумал Данло, посмотрев на север, — мне тоже хочется высоких гор, закованных во льды и снега. Хочется белых лисиц и осколочных деревьев, волков, росомах и талло, вьющих гнезда на скалистых утесах. В моей собственной вселенной все будет возможно.

В моей вселенной.

Далеко над морем, на западе, Данло увидел парящую в небе белую птицу — Агиру, снежную сову, самую мудрую и самую дикую из всех птиц и зверей. Вглядевшись пристальнее, он увидел, что Агира тоже смотрит на него своими загадочными оранжевыми с черным глазами. Шок узнавания прожег Данло мозг и молнией пронзил позвоночник, зарядив электричеством каждую клетку тела. Эта великолепная белая птица казалась как нельзя более реальной — и Джонатан, прижавшийся к нему, был почти как реальный ребенок.

Так что же такое реальность, спросил себя Данло? В этом понятии заключалось нечто странное, к чему он порой приближался, но никогда не мог понять по-настоящему. Если смотреть на реальность слишком близко — как будто раскладываешь знакомое лицо на элементы света и тени, — она утрачивает свою реальность. Может быть, восприятие реальности, как и восприятие фотографического изображения, — всего лишь вопрос его сознания? Разве он, приводя в действие свои нейроны по строго установленным образцам, не создает свою собственную вселенную? Если так и эта электронная вселенная не менее реальна, чем та, где идет война и взрываются звезды, то почему бы не остаться здесь навсегда?

Вся вселенная.

Данло бесконечно долго смотрел на запад, где сверкало море, и думал, что достиг пределов своего мужества и воли.

Его великое путешествие к центру вселенной, занявшее почти всю его жизнь, наконец закончилось, ибо у него нет сил продолжать его. Подростком он похоронил восемьдесят восемь своих соплеменников, а потом и своего деда, и сам чуть не умер, разыскивая сказочный город Невернес. Голодному, обмороженному, одинокому на морском льду, ему пришлось съесть свою лучшую ездовую собаку, чтобы остаться в живых.