Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 177

Если бы он ушел далеко-далеко в прошлое и в себя самого, его начало совпало бы с началом самой вселенной. Все его бытие происходило во вселенной и нигде больше. Все его “Я” заключалось в этом великом “Я”, в котором он жил, и двигался, и мечтал о смерти.

Я должен двигаться, подумал он. Вот она, великая тайна: движение.

Все это время он почти не сознавал присутствия Ханумана, который совещался с Эде и подключался к Вселенскому Компьютеру, стараясь убить как можно больше пилотов Содружества. Но раз или два в поле внутреннего зрения Данло, как ракетный огонь в ночную тьму, врывались образы сжигаемых лазерным огнем пилотов. Он видел, как сползает с костей их кровавая плоть и как их корабли, потеряв управление, уходят в черные недра мультиплекса. Видел беспомощно вертящиеся в космосе тяжелые корабли и окна, открывающиеся в огненный ад голубых звезд-гигантов, — и ему хотелось кричать от ужаса всего этого. Но в конце концов он сумел закрыть себя от того страшного, что происходило в нем и вне его, и сосредоточился на стоящей перед ним задаче.

Но как совершить такие движения, чтобы все затихло и я не двигался больше?

Каковы законы движения его сердца? Почему движется его живот, раз за разом накачивая в него холодный воздух?

Сначала, в детской наивности (или в черном отчаянии), он думал, что просто заставит свое сердце остановиться. Что просто вообразит себе, как эта бугристая красная мышца размером с его кулак вздрагивает и умирает — и никогда уже не ощутит прилива крови, наполняющей грудь. Теперь, вглядываясь во влажные неосвещенные коридоры внутри себя, он видел, что его сердцем управляют не приказы мозга — во всяком случае, не только они.

Размеренное биение порождается какими-то центрами внутри самого сердца. Есть особая группа мышечных клеток близ соединения правого предсердия с большим кровеносным сосудом — они-то и задают сердцу его ритм. Каждый момент времени эти клетки срабатывают и посылают электрические импульсы другим клеткам. Биохимический ток плавными, ритмичными волнами бежит по мышцам обоих предсердий и желудочков, побуждая сердце пульсировать жизнью..

Мозг связывается с сердцем и влияет на него через блуждающий нерв, но даже если этот волокнистый жгут перерезать, сердце биться не перестанет. И если Данло хочет умереть, ему нужна помощь не одной только мысли, но и более глубокого органического сознания. Ему придется пройти все темные, кровавые слои себя самого, чтобы добраться до струящегося сознания своих клеток.

Я — не я. Я соль, и железо, и атомы углерода, крутящиеся в моем гемоглобине. Я — это нейтроны, протоны, лептоны, кварки, стринги и ноумены, и так далее, и так далее, вплоть до уровня чистого сознания.

Однажды, на Таннахилле, он уже совершил это путешествие — и видел, как чудесно и несокрушимо материя его клеток живет и горит вечным самосознанием. Он проник в глубину чистого сознания, где вся материя движется как единая мерцающая субстанция. Где материя движет собой, ибо в конечном счете все сознание заключено в материи, а вся материя светится священным пламенем сознания, и разницы между ними нет. Так Данло открыл способ управлять движением своего разума и сумел взглянуть на небесные огни у себя внутри, не утратив рассудка. Он открыл дверь в свет внутри света, в тот чистый первозданный свет, что живет во всем сущем. Но далеко он в тот раз не ушел. Благодаря своему подвигу он заслужил титул Светоносца, но не смог надолго остаться в присутствии того благословенного света: свет был слишком ярок и опалял его, как звезда могла бы опалить крылья мотылька. Теперь Данло снова стоял на пороге бесконечных возможностей жизни и смерти, но золотая дверь оставалась закрытой.

Я — не я. Я кровь, бесконечно циркулирующая по моему телу, я кислород, азот и водород, вновь и вновь наполняющий мои легкие. Я углерод, чьи атомы вращаются в моем мозгу без конца и без цели, виток за витком…

Данло долго оставался в сумеречном мире чистого существования, не способный двинуться ни вперед, ни назад. Он увидел наконец то, что Хануман понял уже давно, после своего странного воспоминания Старшей Эдды: на реальность можно смотреть двояко — и возможно, что верен все-таки взгляд Ханумана. Реальность на самом деле — сущий ад, а существование — вечная мука, где огонь лижет все сущее своим красным языком. Сам Данло на своем глубочайшем уровне — не человек с парой сильных рук и синих глаз, полных мечты и памяти, а только бесчисленные атомы и электроны, только крошечная частица вселенной, всегда пребывающей в чистом состоянии бытия.

Вселенная, можно сказать, пожирает его “Я”, как талло, терзающая снежного червя, и поэтому он существует, как и сама вселенная, без смысла и цели, ради самого существования. Лишь ради того, чтобы быть — но быть чем? Только собой и ничем более. Да, это так: ничто не может быть больше чем собой, и все во вселенной — только чистое бытие, которое жужжит, и шипит, и горит, и трепещет, как темно-красная сердечная мышца под действием электрических импульсов, идущих из нее же самой. Все среди этой черной бесконечности пространства и времени существует само в себе, и всюду, куда ни посмотри, нет ничего, кроме вещей, существующих в неисчислимом изобилии. Отчего в галактике Млечного Пути не одна звезда и не сто, а больше ста миллиардов? Отчего столько людей вьется среди звезд, как мошкара в пламени, если в каждом человеке есть все, что нужно, чтобы страдать, кровоточить, вспоминать и негодовать на первородную муку жизни?

Я — не я. Я — это сто миллиардов нервных клеток, которые корчатся в огне экканы. Я — это многие триллионы атомов, которые вращаются, и вибрируют, и кричат, уходя в кромешную тьму без начала и конца.

В конечном счете он всего лишь материя, которая движется в болезненном и полном ужаса самосознании. Кварки, нейтрино, электроны, инфоны, целые атомы — все они участвуют в безумном, бессмысленном танце материи, стремящейся к самозавершению, которого никогда не достигнет.

Данло долго, целую вечность, смотрел в блестящее зеркало чистого бытия, отыскивая там свое лицо или любой другой знакомый предмет, который сказал бы ему, что хоть одна вещь во всей вселенной существует как законченное произведение искусства, ненарушимое, неизменное и наделенное какой-то целью за пределами себя самого. Но видел он только одно: как его глаза и все его светлокожее тело распадается на бесконечно малые частицы — одни красновато-черные, как засохшая кровь, другие металлически-зеленые, как раздавленный панцирь жука.