Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 187

Да, да, да.

Вслед за этим где-то во вселенной — в Экстре или чуть ближе к Невернесу — взорвалась звезда. Данло пережил это космическое событие одновременно с наконец-то наставшим моментом своего рождения. Он вспомнил, как его, около двадцати восьми лет назад, вынули из вскрытого чрева матери в далекой пещере. Он ощутил этот надрез и отрыв от материнских тканей, ощутил чьи-то холодные мозолистые руки и силу тяжести, впервые испытанную им в полной мере. В следующий момент он через огненно-красный проем взлетел к свету. Он силился дохнуть этим ужасом и этим чудом, но не мог.

Он умирал, оторванный от всего, что когда-либо знал и любил. Его руки сжались в кулаки, и он ощутил между пальцами кровь — скользкую, горячую и мокрую. Сокрушительная тяжесть давила на грудь и живот, не давая наполнить легкие воздухом. Потом его сердце с мучительным усилием стукнуло один-единственный раз, и он открыл наконец глаза.

Великое колесо времени повернулось, и он пришел в себя.

Какой-то миг он не чувствовал ничего, кроме света и боли, боли и света. Потом сквозь сияющую пелену начали постепенно проявляться странные новые объекты. Его правая рука сжалась в кулак, и длинные ногти вонзились глубоко в ладонь. Левая по-прежнему зажимала рот Хануману. Хануман лежал тихо, с посиневшим лицом, и его мертвые глаза смотрели на Данло, не выражая ни страдания, ни жалобы.

Да.

Данло медленно отнял руку от его губ, с бесконечной нежностью коснулся пальцами его лба и закрыл Хануману глаза.

Ми алашария ля шанти, шанти, безмолвно помолился он, спи с миром, мой брат, мой друг. Он смотрел на Ханумана сквозь пелену слез — и сквозь вспышку сверхновой близ Райзель Люс, только что уничтожившей добрую четверть рингистского флота. Он не видел больше в нем ни гнева, ни ненависти, ни безумной шайда-мечты — только благословенное создание, которое когда-то пришло в этот мир, а теперь покинуло его, как это суждено всем.

Данло попытался встать. На лестнице, будто издалека, слышались крики и топот, и он попытался встать навстречу этим грозным звукам — но вместо этого почти без чувств повалился на еще не остывшее тело Ханумана. Он обхватил Ханумана руками, прижал его к сердцу, прислонил его голову к своей. Грудь Данло судорожно вздулась, набирая воздух, и у него наконец-то вырвался крик, глубокий и страшный. Он вспомнил вдруг, что вовсе не рождался смеясь, как всегда говорили ему матери его племени. Человек — единственное животное, плачущее в момент своего рождения, и он, как все, начал жизнь в горе и страданиях, плача от необъятной вселенской боли. Теперь он плакал снова, как плачут все настоящие мужчины — не стыдясь и не сдерживаясь, сотрясаясь от рыданий, идущих глубоко изнутри. Сердце у него разрывалось от невыносимого давления, словно вся вселенная плакала вместе с ним, изливая в него свои горючие слезы. Данло не мог остановить эти потоки горя, да и не хотел. Он прижимал к себе Ханумана и оплакивал этот великий дар, навсегда утраченный жизнью.

Но ведь ничто не теряется, вспомнил он. Ничто и никогда не может быть потеряно.

Он опустил Ханумана на пол и медленно оглядел блестящую кибернетику, которую тот собирал. Черный паучок в углу комнаты все еще раскачивался на нити, завершая свою паутину. Над компьютером-образником все так же витал светящийся Эде, еще не оправившийся от шока после того, что совершил Данло. Данло понимал, что в реальном времени их с Хануманом бой продолжался совсем недолго. Хануман умер в промежутке между двумя ударами его сердца, однако акт умерщвления затянулся на целую вечность. Данло взглянул на свои окровавленные руки, и его удивило, что кожа на них по-прежнему молодая и гладкая — ведь он за это время прожил миллион жизней и десять миллионов лет. Он казался чужим себе самому, как будто был теперь старше звезд и при этом остался невинным, как новорожденное дитя. Он чувствовал себя безупречным, мудрым и безгранично диким.

Потом он вспомнил, кто он есть на самом деле, и вспомнил, что должен сказать слова, которые помогут душе Ханумана совершить великое путешествие на ту сторону дня.

Да.

Он стал на колени рядом с Хануманом и помолился в последний раз: — Хану, Хану, ми алашария ля шанти, шанти — спи с миром, мой брат, мой друг, я сам.

Слыша сердитые голоса и шаги снаружи, он встал и бросил взгляд через время и пространство. Его глаза пылали темно-синим светом, который шел из самых его глубин, как океанский прилив. Все его клетки пылали огнем, тем глубоким и сокровенным звездным огнем, который никогда не угаснет.

Жестокая головная боль, мучившая его столько лет, прошла бесследно, и кости сломанного носа срастались с невероятной быстротой. Дикая новая жизнь, кипящая в нем, переделывала его в ужасное и прекрасное существо, ожидавшее своего рождения десять миллиардов лет.

Да, гремело его сердце, Агира, Агира, да.

С этим безмолвным утверждением и полным бесстрашием он улыбнулся и повернулся навстречу своей судьбе, которая звала его из-за двери.