Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 190

Малаклипс пристально посмотрел на убитого горем Данло и сказал почти ласково:

— Мне кажется, я понимаю.

— Мне тоже так кажется. — Данло стиснул зубы, чтобы челюсть не дрожала. По-прежнему глядя на безмолвствующее лицо Ханумана, он собрал всю свою волю и сказал: — Видишь ли, это я создал его когда-то. Потому и уничтожить его должен был я.

— На Фарфаре я сказал, что ты мог бы стать воином-поэтом, — с низким поклоном молвил Малаклипс. — Теперь я уверен, что по духу ты один из нас.

— Да, — сказал Данло, — это так.

— Ты не кричал, когда Хануман и его наемники пытали тебя.

— Мне нельзя было кричать.

— А ведь тебе должны были впрыснуть эккану — как же это возможно?

“Как поймать красивую птицу, не убив ее дух? ” — услышал Данло и вспомнил ответ: “Стать небом”.

— Как это возможно, пилот?

— Это возможно потому, что сердце свободно, — просто ответил Данло. Он чувствовал, как трудятся его клетки, вырабатывая противоядие от экканы, до сих пор горевшей в его крови. — Потому что все люди свободны — нужно только стать теми, кто они есть на самом деле.

— Десять человек из десяти, считая и воинов-поэтов, орали бы почем зря. Выходит, ты Одиннадцатый?

— Нет. Я некто другой.

— Кто же?

— Я асария. Фравашийский Старый Отец, у которого я учился, определял такого человека как асарию.

Малаклипс приложил к губам свой клинок, покрытый засохшей кровью.

— Я знаю это слово. Асария — это тот, кто способен сказать “да” всему сущему. Чему говоришь свое “да” ты?

— Тебе, — улыбнулся Данло. — И даже Ордену воинов-поэтов — духу вашего Ордена.

Малаклипс, отступив на шаг, окинул взглядом пораненную руку Данло и щеку, чуть ли не до кости рассеченную осколком стекла. За то время, что воин-поэт пробыл здесь, эти раны заметно зажили.

— Кто ты? — спросил он тихо. — Ты говоришь “асария”, но что это значит? Выходит, асария — это бог?

— Я такой же человек, как и ты. Я всего лишь то, для чего рождается каждый из людей.

Нож дрогнул в руке Малаклипса, снова утонувшего в сиянии глаз Данло.

— Ты пугаешь меня, пилот. Ничто во вселенной не пугало меня тaк, как ты.

Страх — это левая рука любви, вспомнил Данло и спросил: — И тебе непременно надо попытаться убить то, чего ты боишься?

— А что мне еще остается?

— Присоединяйся ко мне и становись асарией, как и я.

Настал момент, когда весь мир перестал вращаться и повис в состоянии полного равновесия на острие Малаклипсова ножа, между словами “да” и “нет”.

Данло видел неуверенность в лиловых глазах Малаклипса, слышал грозных ангелов, поющих в его душе. Он боялся, что Малаклипс все-таки попытается убить его — хотя бы для того, чтобы проникнуть в тайну смерти. Сам Данло, похоронивший все свое племя, сжегший тело своего сына, входивший к мертвым на Таннахилле и сам умиравший миллион раз, убивая своего лучшего друга, познал эту величайшую из тайн так, как это только доступно смертному. Познал он и тайну жизни, ибо в неподвижной точке бытия, в центре великого круга, жизнь и смерть — это правая и левая руки, соединенные вместе.

Все это Данло сказал теперь Малаклипсу — не словами, а страшной красотой своих глаз. Он сказал это огнем, и светом, и дикой радостью, льющейся из него, как океан. Затем в нем раскрылось что-то бесконечно яркое, и он в полном молчании стал говорить об истинном величии жизни. Да, мукам и терзаниям жизни нет конца, говорил он, но нет конца и самой жизни. Она идет все дальше, в золотое будущее, вечно развиваясь, вечно стремясь расцвести в каждой частице материи и в каждом уголке пространства, вечно расширяясь, вечно углубляясь, становясь все более великолепной и сознательной. И ничто в ней никогда не теряется.

Ничто просто не может исчезнуть, даже пройдя сквозь отчаяние и смерть. Все это Данло сказал Малаклипсу, глядя, как тот растворяется в свете внутри света и исчезает в тайной синеве за синевой небес.

Да.

Малаклипс внезапно тряхнул головой, отвел взгляд в сторону, покрепче сжал нож и сказал: — Я гнался за тобой среди звезд и помог убийцам развязать войну — все ради того, чтобы ты не достиг своей цели.

— Да, — грустно улыбнулся Данло, — я помню.

— Я сам убивал ради того, чтобы добраться до тебя.

— Я знаю.

— И ты все еще хочешь, чтобы я присоединился к тебе?

— Да. — Данло снова перехватил взгляд Малаклипса. — Хочу.

Малаклипс нерешительно поморгал: многие любят свет, но не всякий решится приблизиться к солнцу.

— Правило моего Ордена, обязывающее убивать всех богов, остается в силе, — сказал он наконец.

— Богов — да, но не людей. Ваш Орден основан для того, чтобы осуществить возможности человечества. Бесконечные возможности.

— Что же такое тогда бог? И что человек?

— Настоящий человек — это гордость вселенной. Он только часть ее, но в то же время и целое.

— Ты говоришь парадоксами, пилот.

— Настоящий человек не страшится смерти, потому что знает, что никогда не умрет.

— Ты говоришь загадками.

— Настоящий человек живет полной жизнью и доволен ею, потому что знает, что живет жизнью всего сущего.

— Даже глава моего Ордена затруднился бы понять твои сентенции и определения.

Данло посмотрел в окно, за тысячу световых лет, на планету Кваллар. Там, под красным солнцем, на железистой почве, некий человек наблюдал за учебным поединком двух молодых воинов-поэтов. Звали его лорд Корудон, и он носил на левой руке оранжевое поэтическое кольцо. Правую он сжал в кулак, и воинское кольцо на ней было красным, как и у Малаклипса. Заглянув в глаза этого страшного человека и в его душу, Данло увидел, что лорд Корудон давно уже отдал свой Орден в распоряжение Кремниевого Бога.

— Когда-нибудь, — сказал Данло, возвращаясь к реальности любопытных глаз Малаклипса и его блестящего ножа, — ты вернешься на Кваллар. Ты вызовешь своего главу на поединок — стихотворный или боевой, на твое усмотрение. И одержишь победу.

— А потом?

— А потом главой воинов-поэтов станешь ты — и примешь новое правило.

— Какое?

— Не убивать потенциальных богов, а отдавать свою жизнь за людей. Тех благословенных созданий, которые скоро родятся в Цивилизованных Мирах, и в Экстре, и еще дальше.