Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 198

— Да. Почти так же сильно, как любил.

— Эх, горе. Горе, что это тебе выпало его убить, хочу я сказать. Но этим ты спас нас всех.

— Нет. Битву выиграл ты со своими пилотами.

Бардо поглядел сквозь купол на синее небо, где солнце затмевало сияние десяти тысяч других звезд.

— Мы могли и проиграть. Шансы у нас были хлипкие. Если б Хануман не прервал контакт с Вселенским Компьютером в критический момент и компьютер не перестал бы показывать пилотам Сальмалина наши маршруты… мы бы сами могли сгореть внутри звезд.

— Как это говорил отец? Судьба и случай — союз неминучий. В конечном счете мы сами выбираем свою судьбу.

— Ты уж точно выбрал свою, верно? А Хануман свою. Свою проклятую безумную судьбу.

— Нет, Бардо, не проклятую. Благословенную.

— Как это — благословенную?

Данло посмотрел на шахматные фигуры, на пустой квадратик, где полагалось стоять белому богу.

— Хануман верил, что создает лучшую вселенную, — сказал он. — Да. Он верил в эту безумную мечту и потому в конце концов сам обезумел, бесповоротно и безнадежно. Но он тоже говорил “да”, хотя и на свой лад, правда? Он принимал безумие как свою судьбу и даже принуждал себя любить его; он всей душой предался своей мечте — что может быть благословеннее этого?

— Но он отнял у Тамары память! — вознегодовал Бардо.

— Я помню.

— То, что он творил, привело к смерти твоего сына и миллиардов других людей!

— Да.

— И если бы ты не остановил его, он взорвал бы все наши чертовы звезды!

Данло кивнул и взял огромную руку Бардо в свои.

— Это тяжело. Для меня это по-прежнему самое трудное — принимать вселенную такой, как она есть. Признавать, что в ней есть место всем, даже чудовищам и безумцам.

Под отдаленный рокот челноков, доставляющих на Крышечные Поля продовольствие, Данло и Бардо поговорили о природе вселенной, ее судьбе и прочих эсхатологических материях. Бардо был не готов еще сказать окончательное “да”, как сделал это Данло, но слушал его вежливо, со смаком попивая кофе и поглаживая густую черную бороду. Минуты бежали, как песок в стеклянных часах Хранителя Времени, и Бардо, заметив это, перешел к более насущным проблемам.

— Но как же ты умудрился стать точной копией своего отца? Чем больше я на тебя смотрю, тем труднее найти между вами разницу.

— Я отыскал резчика, который когда-то ваял отца.

— Этого гада Мехтара Хаджиме?

Бардо потемнел от гнева, и Данло вспомнил зловредную шутку, которую, в свое время сыграл с ним Мехтар.

— Когда я его разыскал, он назывался Констанцио с Алезара.

— Где он, этот подонок? Я двадцать пять лет его ищу, ей-богу! Поймаю — морду сворочу на сторону…

— Он мертв, — тихо вставил Данло. — Хануман приказал убить его, чтобы никто не узнал, кто я на самом деле.

— Ах ты, горе.

Бардо явно сожалел не о горькой участи Мехтара, а о том, что потерял возможность ему отомстить.

— Да, горе, — сказал на это Данло. — Хануман не должен был его убивать.

— Да он же предал тебя, Паренек! Всех нас предал — чудо еще, что это его предательство не погубило все окончательно.

Никогда не убивай без крайней необходимости, вспомнил Данло и сказал:

— Все равно. Убивать — это шайда, если только…

— Прибереги свое сочувствие для Тамары и для всех матерей, потерявших сыновей на Этой проклятой войне. И для себя самого тоже.

Данло подержал горячий кофе во рту, проглотил его, вздохнул и сказал:

— Выдав меня Хануману, Мехтар в самом деле нарушил контракт, который мы заключили. Поэтому я послал Бенджамина Гура к нему домой за скраерской сферой, которую я ему отдал.

— Это сфера твоей матери?

— Да.

— Дорого же ты дал за то, чтобы сделаться Мэллори Рингессом.

Данло, закрыв глаза, молча помолился за души Ханумана ли Тоша и Данло ви Соли Рингесса, а потом ответил:

— Да, очень дорого.

— Я-то твою тайну никому не выдам. В соборе я неплохо сыграл свою роль, ведь так?

— Ты даже заплакал, увидев меня.

— Это я из-за тебя плакал, Паренек. В жизни никому еще так не радовался.

— Я тоже обрадовался тебе, Бардо.

Тут глаза Бардо снова увлажнились — ему, видимо, стоило труда сдерживать ту массу воды, которая в нем умещалась.

— Но признаюсь тебе: в собор я входил с надеждой, что твой отец в самом деле вернулся. Я так долго этого ждал.

— Я знаю.

— Но он никогда уже не вернется, правда? — Бардо уставился на черный кружок кофе в чашке, где колебалось его отражение. — Нет, конечно; он, наверно, давно умер. Горе тебе, бедный Бардо.

Ничто не теряется, вспомнил Данло и сказал: — Может быть, он еще жив.

— Согласен с тобой, Паренек, — улыбнулся Бардо, — он живет в тебе. Ты его сын, ей-богу, — думаю, я понял это в тот самый момент, когда увидел, как ты трясешься от холода на площади Лави. А теперь вот сын стал отцом. Твой план отлично сработал, правда? Даже Сурья теперь уверовала, что ты Мэллори Рингесс.

И Бардо с печальным вздохом сообщил, что Сурью Сурату Лал водворили на тяжелый корабль, идущий в Летний Мир.

— Я понимаю, это был единственный выход, но тебе следовало бы сначала посоветоваться со мной.

— Извини, но мне еще многое придется сделать, не советуясь с тобой.

— Но я ведь Главный Пилот, — заметно обиделся и рассердился Бардо. — Главный Пилот чертова Ордена!

— А я — глава этого самого Ордена, — улыбнулся его вспышке Данло. — Лорд Мэллори Рингесс, как меня называют.

Но Бардо, приведший тридцать тысяч кораблей к победе в крупнейшей из войн, когда-либо происходивших в Цивилизованных Мирах, успел привыкнуть к власти, как тюлень к воде, и не собирался уступать ни унции даже и в пользу Данло.

— Ты не настоящий Мэллори — вот в чем беда, — заявил он. — Ты, Паренек, просто пилот, посланный сюда Содружеством, чтобы остановить войну.

Данло пристально посмотрел ему в глаза, но ничего не ответил.

— И будь ты даже главой Ордена, — продолжал Бардо, нервно вертя в руках свою чашку, — я остаюсь Главным Пилотом Содружества, а Содружество только что завоевало в этой поганой войне право диктовать Ордену условия мира.

Взгляд Данло стал еще более пристальным, и его глаза вспыхнули, как огневиты, помещенные в середину звезды.