Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 213

Теперь он стал говорить уже не о будущем, а о прошлом. Он рассказал Данло о его матери, Катарине, о ее мечтах, о ее жизни и смерти. Сам он, сказал Старый Отец, всегда мечтал извлечь Катарину из серых льдов времени и вернуть ее к жизни.

— Но ведь это невозможно, правда?

— Не так, как хотели бы надеяться многие, — сказал Данло.

— Ты знаешь другой путь? — Глаза Старого Отца на миг вспыхнули невыносимо ярко, точно два солнца. — Путь, которым бытие продолжается без конца, путь ветвей, колец, чуда, — ты знаешь его, Данло?

Под стук своего сердца, которое билось в такт с пульсом на руке Старого Отца, Данло вошел в полную звезд вселенную у себя внутри. В свет, который жил не только в Золотом Кольце, но и в галактическом скоплении Журавля, и в сверхскоплении Радуги, и во всех других галактиках.

— Да, я знаю его, — сказал он наконец.

— Ах-ха, хорошо. Я попрошу тебя еще кое о чем, прежде чем ты уйдешь.

— Конечно, почтенный.

— Ты присмотришь за моими учениками? Боюсь, что человек не будет больше учиться у фраваши — это время прошло.

— Верно. Прошло, — кивнул Данло.

— И еще: положи от меня цветок на могилу Катарины. Хо-хо, я ведь знаю, что ты хочешь отправиться на Квейткель и отыскать могилу своей матери.

— Какой цветок мне положить, почтенный?

— Думаю, снежную далию, если найдешь, ох-ох.

— На южных склонах горы в эту пору года росло много снежных далий. Я исполню твой наказ, почтенный.

— А еще поиграй мне, пожалуйста, на флейте. Я оценил твои успехи с санурой в твой последний приход, ха-ха, но все-таки ты рожден для игры на флейте.

Данло прижал к губам шакухачи и заиграл. Он играл тихо, чтобы ученики Старого Отца не услышали его музыки и как-нибудь, по дыханию или по печали, не узнали того, кто ее сложил. Играл долго, не замечая слез, которые лились из глаз Бардо и сверкали каплями света в его собственных глазах.

У Старого Отца глаза стали тускнеть, как горючие камни, где почти догорело масло, и он слабо приподнял мохнатую руку, остановив Данло.

— Ах-ха, спасибо, спасибо. Это было очень красиво, но теперь пришло время тишины.

— Да, — согласился Данло.

— Попроси тогда моих учеников вернуться. Им захочется быть здесь, когда я усну.

Данло отложил флейту и встал, а Бардо, который наконец обрел голос, спросил: — Как это “усну”? Я думал, фраваши никогда не спят.

Старый Отец слишком ослаб, чтобы говорить, и Данло объяснил Бардо, что фраваши все-таки, спят. Человеческий мозг поделен на два полушария, а за мерцающими глазами фраваши скрываются целых четыре доли серого вещества. Одна, две или три доли постоянно находятся в состоянии сна, и лишь изредка, например, в моменты озарения, все четыре бодрствуют полностью. И все засыпают, когда наступает смерть.

— Неужто ты бросишь меня опять, Мэллори? — Бардо легонько потряс руку Старого Отца. — Ох, горе, горе.

— Прости. — Старый Отец пожал руку Бардо, насколько хватило сил, и улыбнулся Данло. — Хо, хо — время пришло, время пришло!

— Нельзя же так взять и помереть, Паренек! Ей-богу!

Но это было возможно, вполне возможно. Данло снова надел свою маску и пошел за Люйстером Оттой и другими учениками. Они вернулись, все двенадцать человек, и опустились на колени вокруг ложа Старого Отца. Тот уже закрыл глаза, погружаясь в сон. Бардо, чтобы освободить место для учеников, встал и отошел к полке с музыкальными инструментами. Данло, стоя плечом к плечу с ним, смотрел и ждал.

Много-много мгновений спустя (Данло чуть ли не впервые в жизни потерял счет ударам своего сердца) Старый Отец перестал дышать. Вот так, очень просто. Самая простая вещь во вселенной.

Да, да, да.

Данло склонил голову, отдавая дань памяти. Старый Отец лежал тихий и безмятежный, и Данло шепотом, так что слышал один только Бардо, помолился за него: — Мэллори ви Соли Pymrecc, ми алашария ля, ми адла, шанти, шанти. Спи с миром, отец мой.

— Пошли, — сказал он потом, ухватив Бардо за плечо. — Покатаемся немного по улицам.

Бардо, плачущий как дитя, кивнул, и они вместе вышли из дома Старого отца.

Они долго кружили по красным улицам Фравашийской Деревни, не желая ни отдыхать, ни говорить о том, что произошло в думной комнате. Потом Данло, непонятно почему, потянуло на запад, и он без предупреждения свернул на широкую оранжевую ледянку, ведущую в Городскую Пущу. Данло несся между заснеженными деревьями йау с такой быстротой и решимостью, что Бардо едва поспевал за ним.

Данло сам не знал, куда ведет этот его новый путь, но вскоре лес кончился, и они вышли мимо серых, облицованных сланцем домов на Западный Берег. Можно было подумать, что Данло хочет побывать там, где развеял по ветру прах Джонатана. Но он, прислушавшись к голосу, звавшему его издалека, повернул по Длинной глиссаде на юг, к маленькому пляжу на краю Ашторетника. Берег здесь был каменистый, и за узкой полоской песка тянулось к западу покрытое льдом море. Других охотников посетить это дикое место в столь холодный и ветреный день не нашлось. Над скалами стеной высились высокие заснеженные осколочники.

— Ну, куда тебя несет? — ворчал Бардо, спускаясь по камням вслед за Данло. — Смотри не поскользнись, Паренек. Если мы свернем себе шею, нас тут никто не найдет.

Данло, чтобы не утомлять пыхтящего за спиной Бардо, нашел широкую, плоскую, поросшую мхом скалу и уселся на ней лицом к морю. Бардо плюхнулся рядом и придвинулся поближе, пытаясь хоть немного согреться.

— Ну и холодина, ей-богу! Чего мы тут не видали?

— Мне хотелось побыть подальше от людей.

Это была правда, и все же Данло, оглядывая великий круг льдов, очерченный синим горизонтом, знал, что пришел на этот пустынный берег зачем-то еще. Он смотрел прямо на запад, где солнце, как громадный оранжевый шар, уже опускалось за край мира. Смотрел на белый ледяной простор, ведущий к его родным островам, и ждал.

— Поздно уже, — заметил Бардо. — Мы весь день провели у Старого Отца.

— Да.

Бардо нервировало не только приближение ночи.

— Ах, Паренек, — сказал он, — надеюсь, после слов Старого Отца ты не станешь думать обо мне очень уж плохо. Надеюсь, ты никому не скажешь, что я написал в пиво старшим послушникам.