Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 79

— Но все говорят, что, если корабли с Летнего Мира не придут вовремя, лорду Хануману придется ввести нормирование. Вот тогда нам придется туго.

Глаза Данло наполнились болью при виде озабоченного лица Кийоши.

— Да, наверно, — сказал он. — Но то, чего мы боимся, почти никогда не случается.

— Вам когда-нибудь приходилось голодать, мастер Данло? Мне — нет. Я всю жизнь прожил в Невернесе, где на каждом углу столовая или ресторан.

— Приходилось, — признался Данло, вспомнив, как ехал в Невернес на собачьей упряжке по замерзшему морю.

— И как? Тяжело было?

— Я чуть не умер тогда. Пришлось мне съесть Джиро, своего друга.

При этом фантастическом заявлении глаза Кийоши округлились от ужаса. О Данло по городу ходило много диких историй, но этой Кийоши еще ни разу не слышал.

— Съесть человека?!

— Нет. — Данло улыбнулся, несмотря на овладевшую им печаль. — Джиро был собакой. Когда я выехал с Квейткеля в Невернес, мои нарты везло семь собак, но я не сумел добыть тюленя в пути, а припасы у нас кончились. Собаки умирали одна за другой… и я их всех съел.

Закрыв глаза, Данло помолился за вожака своей упряжки: Джиро, ми алашария ля шанти. И помянул всех остальных: Води, ми алашария ля шанти, аласу лайя Коно эт Аталь эт Луйю эт Ной эт Зигфрид, шанти, шанти.

Кийоши помолчал немного и потряс головой, точно не веря своим ушам.

— Вы ели мясо живых существ?

— Нет. Я же сказал: они умерли.

— Но ведь они были живыми, правда? Вы сказали, что один из них был вашим другом.

— Да, был. Джиро отдал свою жизнь, чтобы я мог выжить.

— И вы его все-таки съели?

— Жизнь… всегда питается другой жизнью, — просто ответил Данло. В его синих глазах светилась тайна и грусть. — Так устроен мир.

— Но я слышал, что вы дали обет ахимсы.

— Верно. Но в то время я его еще не давал.

Кийоши, посмотрев, как Данло ест рис с помощью палочек, спросил:

— А что же вы будете делать теперь, если в городе начнется голод?

— Голодать, как все, — улыбнулся Данло.

— А вы бы съели собаку или гладыша, чтобы сохранить свою жизнь?

— Убивать животных я бы не стал. И никого бы не попросил убивать за меня. Но если бы я нашел гладыша, перееханного санями, я бы его съел.

Кийоши брезгливо скривил губы.

— Ну а я не стал бы есть ничего, что было раньше живым. Скорее бы умер.

— Жаль, если так.

— Этот мир и правда ужасен. Ужасно, что все должны поедать что-то другое лишь ради того, чтобы жить.

— Но ведь другого у нас нет, верно? Только таким… он и мог быть.

— Но его можно изменить к лучшему, правда?

Данло, всегда жадно поглощавший еду, когда был голоден, прожевал очередную порцию риса и сказал:

— Суть его мы изменить не можем.

— Но для чего же мы тогда нужны, если не будем развиваться и стремиться к лучшему?

— Каждый раз, когда женщина рожает дитя и поет ему песню, которую сложила сама, мир развивается и становится лучше, — улыбнулся Данло.

— Я в этом не уверен. Жизнь человека может пройти без всякой пользы.

— Нет. Жизнь каждого из нас — это песня, озвучивающая существование вселенной.

— Я говорил о человеческой жизни, — в свою очередь улыбнулся Кийоши, — жизни бессмысленной, полной ненависти, боли и стремления убивать. Мы предназначены для высшей доли.

— Правильно, — сказал Данло, глотнув чаю.

— Став богами, мы будем выше всего этого.

— Ты думаешь? — Чай был не очень горячий, но обжигал горло Данло, как лава.

— Только бог способен освободиться от страданий.

— Совсем наоборот. — Данло выпил еще чаю и прибегнул на миг к шама-медитации, чтобы охладить воспаленные нервы. Боль есть сознание жизни, вспомнилось ему. Бесконечная жизнь — бесконечная боль.

— Только бог может знать, как излучать свет, что превыше страданий и смерти, — продолжал Кийоши. — Лорд Хануман сказал, что каждый человек — это звезда.

— Это так: все мы звезды. — Данло закрыл глаза, погрузившись в память, и голос его стал глубоким и мягким. — Мы сияем, и вращаемся, и кричим, дивясь чуду, когда в наших сердцах пылает водород. Мы ангелы, танцующие в огне, мы искры дикой радости, крутящиеся в ночи. — Данло надолго умолк и добавил шепотом: — Мы свет внутри света.

Он открыл глаза, и их свет излился на Кийоши, как жидкое синее пламя. Кийоши, как многие рингисты, испытывал нечто вроде благоговения перед Данло.

— Лорд Хануман сказал, что, только став огнем, мы сможем избавиться от горения.

Данло подбирал с тарелки ломтики банана, и они обжигали ему желудок — пару раз у него даже дыхание перехватило от боли.

— Лорд Хануман должен знать, что такое горение, — согласился он.

— Да. Поэтому он сказал, что мы все должны стать господами огня и света. Таков путь богов.

— Я помню, что он говорил, — прихлебывая чай, сказал Данло.

— Бог хотя бы голода может не бояться.

— То есть как?

— Боги не знают, что такое голод.

— Даже если им нечего есть?

— Боги не нуждаются в пище. — Тут Кийоши улыбнулся. При всей своей пылкой вере он даже в самых серьезных дебатах не терял чувства юмора. — Какой прок быть богом, если ты не можешь обойтись без еды?

— Понятно. Каким же тогда образом бог приобретает энергию, чтобы двигаться?

— Ну, во вселенной полно энергии, разве нет? И боги черпают ее прямо оттуда, из вселенских источников.

— Понятно, — протянул Данло, глядя в глаза Кийоши.

На самом деле он не понимал до конца новейших доктрин рингизма: слишком долго его не было в Невернесе. Поэтому Кийоши, пока они пили чай (Данло охотно с ним поделился), стал объяснять ему, как может каждый человек сделаться богом. Начал Кийоши с Трех Столпов, подчеркнув, что главное — это ясно вспомнить Старшую Эдду. Большинство людей сможет достигнуть этого только по завершении Вселенского Компьютера, когда каждый божок сможет получить почти идеальную имитацию Эдды. И эта мудрость богов совершит чудо с теми, кто будет способен ее воспринять. Люди, которых коснется этот божественный огонь, по выражению Ханумана, ощутят ожог в глубине всех клеток своего тела. Спящий Бог проснется, и начнется процесс великого преображения.

— О Спящем Боге я знаю, — сказал Данло. — Это просто потенциал нашей ДНК, да? У куртизанок есть теория на этот счет. Они мечтают пробудить все клетки человека — и тело, и разум. В этом они видят высшую цель своего искусства.