Остров Буян - Злобин Степан Павлович - Страница 216

Когда Иванке пришла эта мысль, он бросился к Кузе. Но старый друг сидел удрученный и мрачный.

– Ты что, Кузьма?

– Бачку схватили в съезжую избу. Приехали мужики изо Пскова, сказали.

– Вот те и крест целовал! – перебил восклицаньем Иванка.

– Дядю Гаврилу тоже, – угрюмо добавил Кузя.

Дом Михаилы Мошницына был мрачен и пуст. Кузнец выходил по утрам, отпирал свою кузню, но к нему не несли никакой работы, и он проводил свои дни один, в невольном досуге.

После того как восставший город был сломлен, люди жили замкнуто, поодиночке. Никто ни к кому не ходил с нуждой и печалью, и каждый берег про себя свои горести…

Полгода, истраченных на городские дела, сказались на всем хозяйстве Мошницына. Огород возле дома был не засажен, сено для скота не куплено, и самому Михайле с Аленой было почти нечего есть. Мошницын продал корову и лошадь.

Гаврила зашел к нему незадолго до рождества с вестью о том, что Прохор Коза схвачен в Порхове и под стражей привезен во Псков.

– По иску дворян. В Земской избе, вишь, грамоту отыскали. Сказано в ней, что Прохор велел с дворянских дворов имать лошадей для стрелецкой службы. Ищут дворяне с него лошадей…

Мошницын и Гаврила задумчиво помолчали.

Михайла томился мыслью о том, что Гаврила зашел к нему и его обвинят в новом мятежном замысле.

– Вот так-то, Михайла Петров! Царь, говорят, простил нас, да большие не простят и дворяне… В чем ни в чем, а зацепку найдут, чем-ничем изведут… Я сказал бы по дружбе тебе: продавай свою кузню, домок – да в бега, покуда не поздно… Я и сам бы ушел, кабы в двух, а то четверо малых, куда тут!..

Собираясь домой, Гаврила, неловко и долго топчась у порога, словно с трудом ворочая языком, попросил взаймы денег.

Михайла понял, что хлебник только за этим к нему и пришел. Он сразу заторопился, достал остатки денег за проданную скотину, поделил пополам и половину отдал Гавриле.

– Повек не забуду дружбы твоей, Михайло, – сказал растроганный хлебник.

И Мошницын отвел глаза в угол, стыдясь перед самим собой сознаться в том, что он отдал деньги, чтобы Гаврила только скорее покинул его дом.

Гаврила Демидов через несколько дней после того, как приходил к Михайле, был сведен в тюрьму.

Посадский Псков закипел. На улицах собирались толпами, кричали:

– Где же царская правда? Так нас и всех похватают!

Всегородний староста Устинов вышел к народу.

– Пошто, горожане, мятетесь? Аль крестное целованье забыли?! – воскликнул он. – Не за то Гаврилку схватили, что заводил мятеж, а за то, что пороху много истратил из царской казны, пороховое зелье крестьянишкам продавал в уезды для своей корысти. В том его и вина…

Народ разошелся, утих.

Мошницын ждал в те дни, что его тоже схватят.

– Не себя – тебя, сироту, мне жалко: за что коротать век одной! – говорил он Аленке.

Но время шло, а его никто не хватал. Кузнец Тимофей Лихов пришел как-то раз к Мошницыну:

– Михайла Петров, не возьми во гнев: заказ у меня воеводский. Шел бы ты ко мне в кузню работать.

Михайла побагровел от обиды. Такого обычая не бывало: Тимофей мог отдать ему часть заказа, чтобы Михайла работал в собственной кузне…

– Не серчай. Кабы воля моя, я б тебя не обидел. Тебе не велел воевода давать.

И Михайла пошел к Тимофею в кузню ковать кандалы для колодников.

– Куды столь! Весь город, что ли, хотят заковать в железы?! – сказал Мошницын.

– Слышь, Мошницын, ты в кузне моей мятежных речей не веди! – одернул хозяин. – Воеводский заказ – стало, царский. А на что государю таков товар, про то умным людям ведать, не нам…

Мошницын смолчал.

На другую неделю он сам получил заказ на подковы для сотни стрелецких коней.

Он взял подручного в кузню. Взор его пояснел. Он велел Аленке в воскресенье печь пироги. Уже пожалел о том, что поспешил продать лошадь с коровой.

Однажды его призвали в Земскую избу. Там сидел Захарка.

– Михайла Петров! Сто лет не видал! – приветствовал он. – Слышь, дело к тебе. Тут в Земской избе железо лежало в клети – куды оно делось?

– На ратные нужды пошло. Кузнецам раздавал для ратного дела от Земской избы.

– А роспись есть?

– Как же! Твоей рукой все писано. Вот. – Михайла полез к себе в пазуху и вынул тетрадку.

– Вот и слава богу! А я за тебя уж страшился, – сказал Захарка. – Давай мне ее, мы докажем всю правду…

Михайла спокойно ушел домой.

– Загордился Захарка. Одет чисто. Сидит за столом, что твой дьяк, двое при нем подручных подьячих, – рассказывал дома кузнец Аленке. – То лез, бывало, ко мне, а ныне с большими дружит… Ох уж ловок!

– Ну и пес с ним! – огрызнулась она.

– Он нынче у больших в чести, а где честь, там богатство. Я за себя на него не серчаю… Богат, то и горд, – продолжал кузнец. – А все же ему спасибо, что нас с тобой худшая доля минула. Его все советы были…

Аленка вспыхнула стыдом при этих речах. Она не могла простить себе того часа, когда, поддавшись обиде на Иванку, подумала пойти за Захарку замуж.

Но отец понимал ее смущение иначе. Он считал, что Аленка горюет о том, что Захарка не ходит к ним в дом…

Вдруг как-то утром стряслась беда: за Михайлой пришли стрелецкий десятник и двое стрельцов с понятыми и повели в тюрьму.

Над городом гудели церковные колокола. Было ясное зимнее утро. Яркое солнце белило сверкающий снег. Аленка почти бежала по улице, не узнавая встречных, не замечая того, что вместо зимней шубейки накинула на плечи кацавею, хотя стоял сильный мороз…

И вдруг, повернув у Пароменской церкви ко Власьевским воротам, она за спиной услыхала знакомый смех. Словно опомнившись, она оглянулась и увидала Захарку. Сдерживая пару лошадей, он на санях спускался под горку на лед Великой с двумя товарищами.

«Вдруг выручит бачку!» – мелькнуло в ее уме.

– Захар Спиридоныч, постой! – отчаянно выкрикнула она.

Он ловко сдержал лошадей.

– Что, красотка?

– Захар Спиридоныч, поди, надо молвить словечко!

– Недосуг нынче, девушка, мне забавляться! – ответил Захарка и тронул вожжи.

– Захар Спиридоныч, беда у меня! Ты постой… Хоть ты научи, куды деться!.. – в отчаянии закричала Аленка.