Остров Буян - Злобин Степан Павлович - Страница 219

– Захара… – в смятении подтвердил и земский ярыжный Еремка.

– Как Захара?! – оторопел Соснин.

Толпа расступилась, освободив дорогу стрелецкому пятидесятнику.

– Жил, как пес! Околел, как собака! – выкрикнул кто-то.

– А где же тот? Где разбойник? – спросил Соснин, растерянно озирая толпу. – Угольщик где? – взвизгнул он, наступая на передних в толпе.

– А ты б ему соли на хвост насыпал! – откликнулись сзади.

– Ухватил бы лягушку за ушки!..

– Эй, стрельцы! Лови вора! Держи! Не пускай никого от реки! – в исступлении ревел Соснин…

– Не мамки мы – горожанам их вожаков выручать! – возразил Иванке Максим, узнав о его выдумке. – Коли сами посадские робки, никто им не пособит!.. Такие дела не сват и не кум вершат – всяк сам для себя старайся! – сурово отрезал он.

Но разгоревшаяся мечта уже рисовала перед воображением Иванки, как, усадив освобожденных колодников в сани, он мчится из города, увозя их вместе с семьями…

Иванка поделился своим замыслом с Кузей. Они решили не откладывать надолго освобождение вожаков, и Кузя собрался поехать разведать дорогу и городу.

В тот день возвратился с базара из Пскова хозяин избы, где стоял Иванка, Лукашка Лещ. Он привез бочонок вина в хвалился всех напоить для «престольного праздника», в канун которого возвратился. «Для почину» поднес он чарку в дорогу Кузе.

В нагольном тулупе, с одним топором, Кузя выехал на разведку, будто бы в лес по дрова. Но едва только смерклось, он прискакал назад. Спрыгнув с дровней, он постучался в избу, где стоял Иванка. Лукашка Лещ вышел на стук.

– У-у, Июда-предатель, злодей! – крикнул Кузя, подняв топор.

– Кузька, Кузька, прости! Не секи, покаюсь!.. – воскликнул Лукашка, но Кузя махнул топором, как рубят дрова, и Лукашка в крови рухнул мертвым.

– Кузька! Что ты?! Кузьма! – оторопело вскрикнул Иванка, выскочив из избы.

– Седлать коней, да живой отсюда! Измена! – ответил Кузя.

Иванка понял, что некогда рассуждать.

– Федюнька, живей вели всем запрягать! Уходим! – крикнул он брату.

Федя пустился бегом по дворам деревеньки.

Только тогда увидел Иванка у Кузи в санях мальчишку-подростка, в лисьей шубейке и ушастой шапке, а за санями привязанного лихого крутозадого жеребца под богатым седлом.

– Что за малый? – спросил Иванка в недоумении.

– Потом!.. – отмахнулся Кузя.

В деревне уже все кипело. Во всех дворах звякала сбруя, слышалось отпрукивание, лязг оружия.

Не прошло и часа, как они покинули насиженное гнездо. Впереди и сзади обоза скакали всадники. Вожаком впереди всех, перемогая боль в раненой ноге, ехал в санях Максим Рогоза. Он вел всех к себе, в недальнюю глухую деревушку, укрытую в лесу в болотах еще лучше, чем только что покинутая.

Ватага разбилась по избам. Иванка с Федюнькой, Гурка, поп Яков и Кузя поместились в одной избе.

В первую ночь опасались выпрячь коней, ожидая, что их по следам нагонят. Поставив за околицей двойной караул, они уселись с дороги повечерять.

– Ну, Кузьма, теперь сказывай, как ты узнал об измене Леща? – спросил Иванка.

– Так и узнал: тот малый поведал, – кивнул Кузя с ласковой усмешкой на подростка, прискакавшего с ним.

– Иди сюда, малый, – позвал Иванка.

Мальчишка шагнул к огню. Иванка взглянул на него и увидел что-то знакомое в выражении его лица.

– Сказывай, что там стряслось? – спросил он.

– Кто в избе сидит в шапке! Иконы святые! – строго сказал поп Яков мальчишке.

Малый замялся.

Тогда Федюнька озорно и ловко сшиб с него шапку. Длинные темные косы неожиданно упали по плечам «мальчишки»… Иванка и Гурка сразу узнали Аксюшу.

– Кусака! – воскликнул Гурка.

Аксюша потупилась и залилась румянцем. Все с удивлением смотрели на девушку в странном наряде, и больше всех остолбенел от собственной дерзости Федюнька…

– Откуль ты взялась? – спросил Иванка.

– В деревню скакала да вот на Кузю наехала, – сказала она.

– Неужто одна изо Пскова?! – воскликнул Гурка.

– Мне бы ехать с Лукашкой! – насмешливо ответила она.

– Ты как про Лукашку узнала? Чего он сказал? Кому? – допытывался Иванка.

– У нашего стольника был он, да к куму зашел, к старику. Сказал старику, а тот Афанасию Лаврентьичу рассказал, где вы стоите. Всех назвал по именам. Я стала пуще слушать, да будто шитье потеряла, хожу, да и тычусь по дому туды да сюды, – рассказывала Аксюша. – Вот наш и послал к воеводе: вина, мол, пошлю с мужиком, напьются шиши. Воевода велел бы, мол, сотне стрельцов собираться скакать в деревеньку… Ульянке Фадееву из лесу, Невольке – с реки…

– Собаке собачья и смерть! – сказал Иванка.

– Кому смерть? – спросила Аксюша, бледнея.

– Лукашке.

– Неужто убьете его? – со страхом спросила Аксюша.

Иванка хотел сказать, но Кузя кашлянул и поглядел на всех так свирепо, что все смолчали.

– А как же ты из дому убежала? – спросил Кузя.

– Выбегла я из горницы – да в конюшню… Малого, конюшка молодого, одежку схватила. Коней тогда тот вон увел, – не глядя, кивнула она на Гурку, – все квелы остались, да стольника коник-то добрый, на коем сам ездит. Ну и взяла… Кто догонит!.. Я в той деревеньке бывала, дорогу знала…

– А что тебе за беда, кабы нас побили?! – в восторге глядя на девушку, спросил Гурка.

– Чай, мыслишь, тебя упасти прискакала?! Ан я вовсе Кузьку избавить, да вот… попа!.. – задорно сказала девушка.

Кузя смутился. Но Гурка обрадовался ее словам, уверенный теперь, что не для Кузи, а именно для него и скакала она из дома…

– Не трещи-ка, сорока, садись вечерять, – сказал он, стараясь казаться суровым, – закусим, а там отец Яков вас с Кузькой и обвенчает…

– Доброе дело! – шутливо сказал поп.

Аксюша вспыхнула алым румянцем, а Кузя смутился еще пуще прежнего.

Скоморох подвинулся к краю, уступая Аксюше место у миски, и поневоле ей пришлось сесть рядом с ним.

– Оголодала, краса? – спросил поп.

– Вчера пообедать поспела, – прихлебывая просяную похлебку, ответила Аксюша.

– Ну, дева, не так-то венчаться, как надо тебе скорее нас, грешных, покинуть, – сказал поп с заботливой теплотой. – Да что ты, дочка, своим в доме скажешь?