Луна доктора Фауста - Эррера Луке Франсиско - Страница 63

Не прошло и часа, как отпрыск могущественного банкира – румяный, безбородый, с голубыми глазами, светившимися приветливо и благодушно, – уже обнимал Гуттена.

Вид у него и вправду был совсем еще детский, и Филипп по-братски расцеловался с ним. Потом юноша вручил ему письмо от отца – старшего Вельзера, в котором тот просил оберегать Варфоломея. Одно из писем было от Даниэля Штевара: «Со времени приезда Гольденфингена, поведавшего нам, какие испытания выпали на долю экспедиции, слава доктора Фауста, которого уже год как нет с нами, прогремела на всю империю».

– Да-да, это чистая правда! – подтвердил Варфоломей. – Фауст ныне знаменит и в Германии, и за ее пределами, благодаря тому что безошибочно предсказал твою судьбу. Однако мы с отцом не поверили и оказались правы: ведь ты стоишь передо мной живой и здоровый. Ну, я готов двинуться на поиски Дома Солнца.

В тот же день глашатай ходил по улицам Коро, выкрикивая:

– По приказу его преосвященства дона Родриго де Бастидаса, епископа города Коро и губернатора нашей провинции, всем мужчинам испанского происхождения, а также вождям племени какетио надлежит прибыть в пять часов пополудни к церкви, где жителям славного города Коро будет сообщено имя нового губернатора!

В назначенный час епископ в торжественном облачении, сопровождаемый четырьмя алебардщиками, пройдя через раздавшуюся толпу, взошел на амвон.

– По праву, дарованному мне аудиенсией Санто-Доминго, я назначаю капитан-генералом и губернатором Венесуэлы дона Филиппа фон Гуттена. Господь да благословит его!

Негодующие крики потонули в восторженном реве. Варфоломей крепко обнял Филиппа.

– Отец до смерти обрадуется твоему назначению, брат мой, – сказал он.

– Надо известить Лопе де Монтальво, – сказал Гуттен Геваре. – Возьмите троих солдат и отправляйтесь в Баркисимето. Передайте, что скоро я тронусь в путь с сотней кавалеристов и отрядом пехоты.

22. ГОСУДАРСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ

В январе 1541 года отряд выступил в Баркисимето.

– Коро совсем обезлюдел, – горделиво сказал Филипп. – У нас теперь настоящее войско: двести кавалеристов (если считать и тех, что остались с Монтальво) и двадцать аркебузиров – грозная сила в здешних краях. Мы завоюем Эльдорадо и привезем столько золота, что рядом с нами твой отец покажется нищим. Заботит меня лишь, что Коро остался без защиты.

Через пять недель они прибыли на место, и здесь, к несказанному своему удивлению, убедились, что отряд Лопе исчез, а в лагере осталось только десять человек, в числе которых были Хуан Кинкосес, Диего де Монтес, падре Тудела и Хуан Гевара.

– Что происходит? Где солдаты? Ушли на разведку?

– О, если бы! – печально ответил капеллан. – Лопе де Монтальво, прослышав о вашем назначении и о прибытии юного Вельзера, впал в такое неистовство, что сорвал с себя шляпу, швырнул ее оземь и закричал: «Я не потерплю этого! Филипп фон Гуттен приносит нам только несчастья: величайший астролог мира предрек ему крушение всех надежд и гибель! Недаром же наш лекарь Перес де ла Муэла отказался принять участие в новом походе! Пойдемте в Санта-Марту, тамошний наместник – родня мне, он примет нас так, как мы того заслуживаем!» Ну а потом он вылил целый ушат помоев на всех немцев, и на вашу милость в особенности. Одни стали кричать «Смерть германцам!», другие – «Долой Вельзера! Не пристало природным кастильцам сносить чужеземный гнет!». И вот по приказу Монтальво девяносто конных и десяток пеших покинули лагерь и двинулись в Санта-Марту. Должно отметить доблесть Кинкосеса, который, рискуя погибнуть от руки Монтальво, защищал вас. Так же вели себя и Диего де Монтес и все, кто остался вам верен. Все они не поддались стихии мятежа, а это дорогого стоит в стране коварства и измен.

Филипп кусал губы, слушая эти путаные речи. Одна мысль сверлила его: «Возможно ли с сотней кавалеристов завоевать Эльдорадо? Кто ответит на этот вопрос? Господь бог. Да еще доктор Фауст, но, наверно, уж и косточки его сгнили».

– Мне надобно кое-что сказать вашей милости, – сказал ему Диего де Монтес.

– С радостью выслушаю вас. Говорите, – любезно отвечал Филипп, но уже первые слова заставили его насторожиться.

– Говорят, дон Филипп, вы – неустрашимый воин и доблестный боец, хотя осмотрительны и благоразумны… Но никто никогда не видел, чтобы вы путались с женщинами…

– Верно. Никто и никогда. Ну и что ж с того?

– Да дело-то в том, что у нас в Испании – не знаю, как в других странах, – вошедший в возраст мужчина без женщины обходиться не может.

– К чему вы клоните, дон Диего?

– Вы уж простите меня, ваша милость, но я все же скажу: вы ведь не первый год живете среди испанцев, а у нас мужская сила считается первейшей добродетелью. Тот, кто сторонится женщин, невольно навлекает на себя подозрения.

Гуттен вскочил как ужаленный.

– Из-за того, что я не желаю блудить со вшивыми индеанками, вы сомневаетесь в моей мужественности?

– Нет, ваша милость. И я, и те десятеро, что остались вам верны, вполне в ней уверены.

– Ну так в чем же дело?

– Кое-кто вовсе не считает вас мужчиной.

– Кто? Назовите имя этого негодяя!

– Лопе де Монтальво.

«Франц-Франсина, – подумал Филипп. – Так я и знал! Если Франц, прикинувшись женщиной, обманул Лопе, могут ли быть сомнения в том, что хозяин под стать слуге? Вот отчего Лопе питал ко мне беспричинную ненависть, которую я старался не замечать».

– Как только вы уехали в Коро, капитан Лопе стал твердить, что давнишние, еще севильские его подозрения подтвердились, – стараясь выражаться поприличней, продолжал Диего, – однако поначалу никто ему не верил. Но если вы и впредь будете хранить свое целомудрие столь же ревностно, при первом же столкновении ваши недоброжелатели вновь пустят в ход сплетню.

– Выслушайте меня, дон Диего, и я надеюсь, мои слова покончат с этим недоразумением. – И Филипп поведал о том, как баварский крестьянин Франц Вейгер, переодевшись женщиной, склонил ко греху неустрашимого кастильца.

– Сознаете ли вы, ваша милость, как обманчива внешность? Иной раз приходится больше заботиться о видимости, чем о сути. Желаете добрый совет? Позабудьте свою сдержанность – блудодействуйте напропалую! Человеку молодому и здоровому это сам бог велел. Попробуйте, каковы на вкус эти индеанки, что в таком изобилии вьются возле нашего лагеря. По красоте они не уступят андалусийкам, а пылу их позавидуют даже мавританки. Не чурайтесь их, ваша милость! Блудите вволю, а падре Тудела отпустит вам ваши грехи, приняв во внимание, что блуд ваш – не прихоть, но государственная необходимость.

От беседы с Монтесом в душе Филиппа остался горький осадок.

«Нет, – думал он, – разумеется, эти хорошенькие дикарки вовсе не внушают мне отвращения – у них такие длинные стройные шеи и груди как маленькие дыни. Какое там отвращение – напротив, меня влечет к ним. Но я хотел служить примером добродетели моим солдатам, уподобившись нашему государю, который в отличие от распутного Франциска так благоразумен и сдержан. Как разговорился-то Диего!.. Однако жара сегодня несносная, – размышлял он, обливаясь потом. – Костер не отгоняет москитов, зато я если не изжарюсь заживо, то уж, наверно, прокопчусь…»

Желание гнетет его, не дает ему покоя. Все равно – герцогиня ли, Каталина, или Амапари, или еще кто-нибудь. Ему нужна женщина, ее упругая, живая, влажная плоть. Желание, мгновенно покончив со всеми его колебаниями, заставляет Филиппа выпрыгнуть из гамака, желание гонит его к журчащему во тьме ручью. Филипп бросается в воду, но ни холодная вода, ни смех солдат не в силах ни погасить его пыл, ни хотя бы утишить его. Он выходит на берег и неожиданно слышит женский голос:

– На какого зверя изготовили вы свое копье, сеньор губернатор?

Филипп всматривается в темноту.

– Амапари! – восклицает он, узнав наложницу Лопе де Монтальво, как всегда обнаженную и как всегда улыбающуюся.

Раз, и другой, и третий ярко разгорается тлеющая головня, раз, и другой, и третий раздувает индеанка пламя.