Сад теней - Эндрюс Вирджиния - Страница 53

Коррин присела на карусель, стоявшую посреди сада.

— Неужели ты ничего не расскажешь мне о любви, мама? Разве я уже не взрослая? О, во мне столько желаний, что я могу разорваться.

— О любви, Коррин? Ты ведь совсем еще ребенок.

— Но, мама, у меня столько вопросов. Мне так… — Она наклонила голову и прикрепила к золотым кудрям несколько ярких незабудок. — Мне так хочется узнать обо всем.

— Коррин…

— Когда мужчина целует тебя, мама, что ты чувствуешь внутри?

— Дорогая…

— Когда он сжимает тебя в объятиях, — она обхватила себя, подпрыгнула и завальсировала среди цветов, — ты чувствуешь, будто земля кружится у тебя под ногами?

Мама, я должна обо всем знать. Я умру с тоски, если проведу остаток своих дней в Фоксворт Холле. Я хочу любить, хочу выйти замуж, я хочу вальсировать каждый вечер. Я хочу уехать в круизы в далекие страны, где женщины не носят блузок, и мужчины бьют в барабаны. О, я знаю: папе это не понравится. Он хочет, чтобы я оставалась маленькой девочкой, но этого не будет. Тебе ведь тоже когда-то этого хотелось, мама. Ты, наверное, тоже хотела встретить мужчину, который носил бы тебя на руках, обещал бы любить тебя всегда, от прикосновений которого к тебе дрожала бы земля. Заставлял ли тебя папа испытывать нечто подобное?

— Твой отец…

— Он такой красивый, держу пари, да, держу пари, — она обняла меня за талию и начала кружить со мной по саду. — Держу пари, ты сходила от него с ума.

Тут я внезапно остановилась и присела на карусель, чтобы перевести дыхание. Неужели Коррин увидела боль в моих глазах? Страсть, к нему? Да, я испытывала страсть — страсть безнадежного ожидания любви. Но что я получила взамен?

Воплощением нашей свадьбы, обещавшей нежный и чудесный союз, стало насилие. Он терзал меня с именем матери на устах. Таким было мое посвящение в любовь. Малькольм так и не полюбил меня.

В глазах Коррин застыло странное выражение ожидания и даже страха.

— Мама, — прошептала она, — обещай мне, что однажды мое сердце завоюет прекрасный юноша, который будет вечно любить меня. Обещай.

Неожиданно глаза ее потемнели, и она нагнулась, словно корчась от боли.

— Женская зрелость приносит с собой не только радости, но и боли, и каждый месяц она будет напоминать тебе о себе. Тебе известно, Коррин, отношения между мужчиной и женщиной гораздо более сложные, чем ты можешь себе представить. Это не только цветы и радуги, хотя мы от всей души этого желаем. Как учили нас поэты, любовь — это роза с острыми, колкими шипами, укрытыми под нежным, чудесным цветком. Некоторые едва замечают их, наслаждаясь чудесным ароматом, другим роза кажется маленьким цветком, который вянет и засыхает, даже не распустившись, и там остается лишь куст шипов, которые словно крошечные иголки вонзаются в твое сердце…

— Мама, боль уже ушла. Я понимаю, что ты знаешь жизнь, а поэтому пытаешься меня уберечь. Но я знаю, что в сердце моем рождается пламя, которое не потушить, яркое и чистое, это — всепоглощающая светлая любовь. И я знаю, что когда она придет, я буду готова встретить ее и сделаю все, чтобы никто не смог отнять ее у меня. О, мама, я понимаю, отношения между тобой и папой далеко не безоблачные. Но ведь это совсем не значит, что так будет со мной?

Я знала, что у нее все будет по-другому, так как это было у Алисии и у Коррин. Как же я ей завидовала и боялась за нее.

— Не правда ли, мама? У меня все будет иначе? Я взглянула на ее лицо, нежно-розовый рот, который вопросительно приоткрылся.

— Разумеется, Коррин, у тебя все будет иначе. Тебя природа наделила всем, о чем только могут мечтать женщины — красотой, нежностью, любящим сердцем.

Я прижала ее к груди, чтобы скрыть слезы, которые выступили у меня на глазах. О, как я желала, чтобы дочь действительно стала моей, и она стала моей. Моей ее сделала моя горячая любовь. Наконец-то, моя любовь дала чудеснейший плод, и наградой мне стал самый очаровательный цветок во всей Виргинии.

— Давай присядем, дорогая. Ты уже позаботилась о себе?

— О, мама, конечно. Миссис Тезеринг дала мне все самое необходимое и, разумеется, ты ведь знаешь, мама, что девочки в школе ни о чем другом и слышать не хотят. О, я так счастлива, что это случилось именно тогда, когда настала пора возвращаться в школу. Я уезжала девочкой, а возвращаюсь женщиной!

Коррин проскакала весь обратный путь к дому, и когда мы поднялись по лестнице, вдруг с ревом на сверкающем черном мотоцикле подкатил Мал. Мы обе застыли с раскрытыми ртами, глядя на его бесшабашную езду. Малькольм всегда запрещал Малу кататься на мотоцикле. Это всегда становилось предметом жарких споров между ними. Малькольм старался привить Малу интерес к бизнесу, но Мал предпочитал сеять «свои сорняки». Я пыталась помешать этому, так как эти машины, честно говоря, пугали и казались такими опасными, но Мал сходил с ума от них, и в конце концов решил взять часть денег из того доверительного фонда, который был по моему настоянию создан Малькольмом, когда родилась Коррин.

И вот теперь Мал решил воспользоваться частью своих средств и купил на них мотоцикл. В душе я посмеивалась, удовлетворенная тем, что Малькольму неудалось развратить моих сыновей так, как он развратил меня. О, я очень гордилась своим Малом, таким симпатичным и красивым, мудрым не по годам и любящим повеселиться. Я была рада, что его мечта сбылась. Он сиял, когда подъехал к нам, а Коррин прыгала и бегала от волнения, видя своего старшего брата за рулем такого большого мотоцикла.

— Привет, Коррин! Хочешь прокатиться?

Он запустил мотор. Его молодое тело восседало на мотоцикле, ноги были широко расставлены. На нем были кожаные ботинки с металлическими заклепками и развевающийся красивый белый шелковый шарф, как на летчике времен второй мировой войны.

— О, мама, мама, можно?

— Коррин, ты молодая девушка. Это очень опасно. Я уже несколько раз запрещала тебе…

— Мама, — возразил Мал, — я просто сделаю несколько кругов по подъездной дороге. Не будь такой старомодной.

— Можно? Пожалуйста, мама?

— Ты считаешь, что так не следует вести себя порядочной девушке? Но у брата Люси Маккарти есть мотоцикл, и он иногда подвозит ее в школу, а Маккарти — очень богатая, влиятельная семья, и даже папа иногда говорит, что…

Мал снова запустил мотор. Гул разнесся по всей трассе. Я не хотела, чтобы вышел Малькольм и увидел из-за чего поднялась шумиха.

— Мама, — сказал Мал, отбрасывая грязь сапогом. — Мы покатаемся только по подъездной дороге. Я высажу Коррин у ворот, и она пойдет обратно пешком. Ну, а если ты не разрешишь мне покатать ее, то я посажу тебя.

И двое моих детей весело рассмеялись, а я, волнуясь, сказала:

— Только вокруг подъездной дороги.

— О, спасибо, мамочка, — закричала дочь и взобралась на огромный мотоцикл, крепко обхватив Мала за талию.

Честно признаться, они выглядели потрясающе. Коррин с пушистыми льняными волосами, и Мал в кожаном пиджаке, сапогах и с белым шарфом.

— Будьте осторожны, — напутствовала я их, но слова мои потонули в реве мотора, машина сорвалась с места, разбрасывая в стороны гравий и песок на своем пути.

Как только они скрылись из виду, кто-то прикоснулся к моему плечу.

— Что это было? — обратился ко мне холодный, сердитый голос Малькольма.

Я обернулась, чтобы возразить ему. Его гнев уже готов был стать разрушительным по силе, но внешне он был сдержан, лишь лицо его стало пунцово-красным, его злые глаза словно вылезли из орбит, а сжатыми кулаками он упирался в бедра. Он был похож на перегретый котел, готовый взорваться.

— Неужели то, что я видел, было на самом деле? — потребовал он.

— Малькольм, я давно перестала обращать внимание на то, что тебе кажется, — парировала я.

Затем я присела на ступеньку крыльца. Он был так рассержен, что казался пародией на самого себя. Мне захотелось высмеять его страдания.

— Что же такое, ты думал, ты увидел? — спросила я.

— Я увидел, — заревел он, — как вышедшая из ума немолодая женщина позволила своей младшей дочери забраться на мотоцикл вместе с ее ненаглядным старшим сыном. На мотоцикл, к которому я даже подходить запрещал. Она разрешила это, совершенно не задумываясь о благополучии и безопасности своих детей. Я увидел, как они забрались на эту чертову машину и умчались, словно хулиганы по проселочной дороге. А затем я снова увидел ту же сумасшедшую, уже немолодую женщину, которая стояла и улыбалась.