Деньги - Эмис Мартин - Страница 96

Я стал больше ходить пешком. Безработица — это действительно проблема. Согласен. Но вот что я вам скажу. Работа — это тоже проблема. Алкогольно-респираторная проба дала тогда 339. Я позвонил адвокату, который специализируется на вождении в нетрезвом виде. У него бывали клиенты с 240. Бывали с 245. Бывали даже с 250. Но ни разу еще у него не было клиента с 339. Он все равно взялся меня защищать при условии, что я заплачу, сколько он потребует. Знаете, как малышка Селина финансировала свою аферу? Она не трогала ни моих денег, ни денег Осси. Будучи девушкой высокопринципиальной, она вкалывала как проклятая в бутике Хелль. Но бутик Хелль торгует не только одеждой — по совместительству это еще и секс-шоп. Селина Христом-Богом клянется, что трудилась только за прилавком, что она лишь торговала гондонами с усиками, трусиками с вырезом в промежности и надувными женщинами — продавщица вибраторов и упаковщица фаллоимитаторов, не более того. С праведным негодованием она отвергает любые подозрения в том, будто ассистировала и в дальнем зале, где душевые кабинки. Ой сомневаюсь, при нынешних-то адвокатских гонорарах. Впрочем, плевать. На улицах вечная круговерть, однако почти у всех вектор скорости определяется денежными соображениями. За исключением тех, у кого есть деньги. За рулем припаркованных «алиби» и «криминалов» сидят раскрасневшиеся мужики с разложенными на коленях прайс-листами и счет-фактурами. Бабы тем временем опыляют магазины. Теперь, когда я не должен больше каждый день ходить на работу... кто вообще сказал, что «должен»? С какой стати? Почему у меня не спросили? Целый день корячишься, потом, разваливаясь от усталости, приползаешь домой, и квартира встречает тебя своим несвежим дыханием. Сколько можно терпеть? Бастуйте! Саботируйте производство! Ходить на работу каждый день — это ненастоящая жизнь. В некотором смысле, так даже легче. Вот настоящая жизнь — это нехилый напряг, это как с девяти до пяти (все равно что каждый день на работу ходить). Настоящая жизнь — то, чем я сейчас занимаюсь, и, боюсь, я этого не переживу. Не каждому по плечу быть бродягой. Только бродяг на это и хватает. Только им это под силу. Я пешка в безотказно налаженном деньгами рэкете — делаю то, делаю это, у денег на побегушках. Деньги держат меня за мальчика, но и Америку тоже. И Россию. Деньги всех нас топчут, показывают нам где раки зимуют, ссут на нас и размазывают по стенке. Если завтра вдруг начнется ядерная война, если вся планета добровольно накроется медным тазом, то у всех у нас заранее заготовлены наши ноты протеста, наши банкноты, наши записки самоубийц. Деньги — это свобода. Что да, то да. Но свобода — это деньги. Без денег все равно ни тпру, ни ну. Следует оттрепать деньги, как собака треплет крысу. Гр-р-р-р-р!

— А что будет, если ты расскажешь Мартине? — спросила Селина. Я задумался. — У тебя с ней хорошие шансы, — сказала Селина. — Осси говорит, ты ей нравишься.

Как там ее лик? Привет, ненаглядная. Лик ее бледен, озабочен и не спускает с меня глаз.

Я стал больше ходить пешком. Я... Сегодня на утреннем солнце я увидел бледного парнишку лет трех-четырех, или сколько им там нынче бывает. Парнишка гулял с отцом в коляске без верха. На нем были очки с толстыми стеклами в черной оправе. Дешевая коляска, дешевые очки. Те стали сползать с его бледных ушей, парнишка попытался их удержать и поднял умоляющее лицо к папе — тридцати-с-хреном-летнему, тощему, с длинными тощими волосами, в футболке, в потертых джинсах. У парнишки было терпеливо-страдальческое выражение, свойственное бледным, низкорослым, близоруким, и он сверкнул молочными зубами, выжидающе, завороженно, с законной мольбой. Отец резким движением поправил его очки — резким, но не бездушным, отнюдь нет. Рука парнишки так и оставалась поднятой и кончиками пальцев придержала не такую бледную, не такую слабую руку... Меня проняло со страшной силой — глаза такие старые и так рано, плюс в сочетании с тем бледным, терпеливым ликом.

— Вы плакали, — сказал я.

— Совсем чуть-чуть. Почти что и нет.

— Плакал-плакал, врунишка. Я видел.

— Ну, может, смахнул слезу-другую, скупую, непрошеную. Но вы-то, вы — это было что-то невероятное. Ревели, как корова.

— Она чертовски замечательная девушка, — хрипло произнес я. — Принцесса Ди, она любит свой народ. Ради нас она готова в огонь и в воду. В огонь и в воду!

— О нет. Только не это. Ты опять собрался реветь.

— Нет... не собрался.

Мартин тщательно подлил мне в стакан. Вчера вечером я подцепил на улице проститутку и привел домой. Мы ничего не делали. Просто побазарили. Я очередной раз поплакал в жилетку. Выдал девице пятьдесят фунтов. Позавчера вечером я участвовал в уличных беспорядках. Выходя часов в одиннадцать из «Пицца-пауч», я заметил, что на Лэдброук-гроув жизнь бьет ключом, и все по голове. Я купил пинту рома в армянской кулинарии и косолапо ринулся в гущу событий. Воспоминания крайне смутные: звон стекла, осколки витрин, мышиная возня мародеров, буйная радость юных адептов хаоса. Когда я потом проснулся, спина у меня была как гофрированная крыша, опаленная, скукожившаяся. В прихожей обнаружились два телевизора — черно-белые, фунтов по пятнадцать. Избавиться от них — геморрой был еще тот. Я весь район излазил, все ноги стер, но так и не нашел мусорного бака. В конце концов пришлось запихать их в пару кривых урн. Да уж, полезная добыча, ничего не скажешь. Изнасилование и грабеж — понятия не имею, кто делает им рекламу, но достоинства этих занятий явно преувеличены. Уличные беспорядки — это иногда такой отстой. Уличные беспорядки — такая же тяжелая работа, как и все остальное.

— Кстати, — произнес я. — Прошел я тут давеча всю Чаринг-кросс-роуд, и ни в одном из книжных ничего вашего не было.

— Ну да, конечно.

— Только один из продавцов слышал о вас, и он сказал, что вы псих ненормальный.

— Знаете, почему современная литература такая беспросветная, по-моему? — спросил Мартин. — Как и все остальные, писатели сегодня вынуждены обходиться без слуг. Приходится брать стирку на дом, плюс еще себя обстирывать. Ничего удивительного, что они дают волю мрачным мыслям. Ничего удивительного, что они выжаты как лимон.