Ожерелье королевы - Эджертон Тереза - Страница 123

— Если вы позволите, сэр, мне кажется, вам стоит спросить совета еще какого-нибудь врача. Может быть, он наконец найдет причину вашего недуга.

Джарред провел хрупкой белой рукой по глазам.

— Дорогой мой Франсис, меня уже осмотрело так много врачей. У меня такое ощущение, что они меня уже почти до смерти залечили.

— И ни один из их советов не принес облегчения?

Король очень тяжело вздохнул.

— В лучшем случае они не приносят вреда. В худшем… мне прочистили желудок и сделали столько кровопусканий, что от меня только оболочка осталась. — Со стоном он глубже зарылся в подушки, — Мне кажется, мое недомогание глубже, чем думают. Мне кажется, тут какой-то наследственный порок, какой-то скрытый дефект в моем организме, врожденное уродство. Что-то… что-то вроде той болезни, что убила Зелену.

Перселл наклонился, чтобы получше рассмотреть его лицо.

— Я не помню, чтобы ваши предки страдали от подобных болезней. Ваши родители действительно прожили не слишком долго, но лихорадка и несчастный случай на охоте вряд ли передаются по наследству.

Он помолчал, прежде чем продолжить.

— Ваше Величество… не может ли такого случиться, что в вашей болезни виновато угнетенное состояние рассудка?

Джарред загнанно на него посмотрел.

— Состояние рассудка? Ты хочешь сказать, Френсис, что я все-таки схожу с ума?

— Ничего подобного, сэр, ничего подобного. — Философ испугался, что по неосторожности сболтнул лишнее. — Я говорил о… о меланхолическом убеждении, которого вы, похоже, придерживаетесь, что вы уже никогда не поправитесь. Я не врач, конечно, но мне кажется, что вы, может быть, страдаете от обычного нервного истощения и тревоги. И я надеюсь, что вскоре вы ее преодолеете и достаточно окрепнете…

— Для чего? — спросил Джарред, и Перселл смолк.

Старик опять замялся. Ему не хотелось волновать короля. Но с другой стороны, правда может оказать тонизирующий эффект, может заставить его встряхнуться.

— Мне кажется, очень важно, чтобы вы показались народу. Людей крайне огорчают вести о вашем тяжелом состоянии. И кроме того, они все еще не примирились с вашим недавним бракосочетанием. Многие считают, что королева оказывает на вас зловредное влияние. Они называют ее…— Но Перселл решил не говорить Джарреду худшего. — Но если они опять увидят вас, если вспомнят, как сильно вы любите свой народ, как глубоко его благосостояние вас всегда…

Его прервали — неожиданно открылась дверь и в комнату вошла королева собственной персоной. При виде ее Перселл замолчал, сложил руки на груди, намереваясь ничего больше не говорить, пока она не уйдет, хотя в ее внешнем виде не было ничего, что внушило бы недоверие. Она легко порхнула через комнату, сделала вежливый реверанс у кровати и нежно поцеловала короля в лоб.

— Вам скучно, сэр? Хотите, я посижу с вами и почитаю вам вслух?

Король сделал вялый жест рукой.

— Нет, спасибо, хотя очень мило, что ты это предложила. По правде говоря, у меня голова болит и я бы предпочел посидеть в тишине.

— Конечно, — нежно сказала она, — мы оставим тебя в покое.

И значительно посмотрела на Перселла.

Уловив намек, он поклонился королю. Бросив еще один обеспокоенный взгляд через плечо, философ последовал за королевой из комнаты и вышел через переднюю в коридор.

— Хорошо, что я вас встретила, — сказала Ис, как только Перселл неслышно прикрыл за собой дверь. — Мне нужно вам кое-что сказать. Мы сможем поговорить наедине в вашей лаборатории?

— Конечно, — сказал старик, показывая дорогу. Они поднялись по невысокой лестнице, прошли по длинной галерее через несколько комнат и наконец оказались в лаборатории философа в часовой башне.

Ис немедленно приступила к делу.

— Когда я застала вас у короля, вы говорили о слухах, которые ходят по городу?

Перселл неохотно кивнул.

— И вы склонны обвинить меня в том, что в народе растет недовольство?

— Нет, конечно, — сказал старик. — Я говорил королю, что вас обвиняет народ. Возможно, не без повода, поскольку дворцовая жизнь с вашим приходом сильно изменилась. Уволена вся семья Перисов, начиная с кучера Джарреда. Их просто вышвырнули на улицу, а ведь они все до единого родились здесь, во дворце! Те, что постарше, прослужили здесь верой и правдой всю жизнь. Неужели вас удивляет, что они в отместку чернят ваше имя? Хотя, по правде сказать, на что людям жаловаться? Нет ни голода, ни морового поветрия, ничего во всем королевстве, что нарушило бы их покой, и наши перемены их почти не затрагивают.

Ис испытующе посмотрела на него.

— А вы не думаете, что ваше собственное присутствие во дворце может быть одной из причин всеобщего беспокойства?

Перселл был поражен. Этого он не ожидал.

— Мое присутствие? Как может мое присутствие быть «одной из причин всеобщего беспокойства»? Я же самый безобидный человек во всем дворце. Никто, никогда…

— Это было до того, как был опубликован некий отчет, до того, как он пошел по рукам, как его развесили на улицах, на каждом углу. — С торжествующей улыбкой Ис достала из-за корсажа свернутые листы бумаги и передала ошарашенному философу.

Перселл развернул их, и одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что такое он держит в руках. Он почувствовал, что побледнел.

— Могу я спросить, Ваше Величество, как это к вам попало? Я думал, что держал их в… в потайном месте, известном только мне.

— Я получила их, проявив определенную настойчивость, от того самого печатника, что печатал листовки. А как они попали к нему, я так и не выяснила. Но, насколько я понимаю, эти бумаги действительно принадлежат вам? И изобретение, которое в них описано, — тоже ваше?

Неровной походкой доктор Перселл пересек комнату и положил бумаги на гладкий мрамор своего рабочего стола.

— Это мое изобретение. Но эта машина не делает ничего, ничего, что могло бы вызвать чье-либо беспокойство. Это же… просто безделица, как и все остальные. — Он обвел рукой танцующих кукол и другие заводные игрушки, которые громоздились на столе.

— Настолько безобидная, что вам приходилось прятать чертежи? Такая невинная, что вот уже восемнадцать лет вы все не решаетесь завершить ваши Небесные Часы, которые стоят в полусобранном виде вон в том углу, да?