Ожерелье королевы - Эджертон Тереза - Страница 46

Король выслушал это со слабой недоверчивой улыбкой.

— Но если я так сделаю, пойдут слухи. Люди скажут, что я собираюсь на ней жениться.

— Пусть говорят, — отозвался философ, — Подобные толки юной леди не повредят. А пока у нее будет достаточно возможностей получше привязаться к пылкому красавчику-кузену.

Джарред положил кочергу и оставил камин в покое.

— Да, план неглупый и может даже сработать. Если, конечно, мне потом удастся застать мадемуазель одну, вдали от влияния подавляющей меня тети. А если это не сработает?

— Тогда мы просто придумаем что-нибудь еще.

Еще пять минут Джарред продолжал ходить по комнате. Его мысли занимало кое-что еще, и это вызывало тошнотворное ощущение пустоты в желудке, но он не знал, как коснуться этого предмета.

— Меня удивляет также и мое собственное поведение. Я так странно одержим этой девушкой с первой же встречи. А теперь я увидел ее снова, я должен признать, что меня к ней тянет, но я в нее не влюблен. Я никак не могу понять — а были ли мои действия сегодня… разумны?

Он умоляюще посмотрел на философа. Этот страх мучил его вот уже столько месяцев.

— Френсис, как вы думаете, я не схожу с ума?

К большому облегчению Джарреда, легкая улыбка появилась на лице философа.

— А вы думали, что больше никогда ничего такого не почувствуете к женщине? Учитывая, как давно… как много времени, как мне кажется, прошло с тех пор, как в вашей постели появлялась женщина… уверяю вас, Ваше Величество, когда дело касается плотских желаний, легкий приступ сумасшествия как раз совершенно нормален.

Джарред откинулся на стуле. Он усмехнулся со смешанным чувством стыда и отвращения к себе.

— Думаете, дело только в этом? Я не могу передать, как сильно я все еще переживаю потерю Зелены, но, несмотря на это, мне случается испытывать… желания, как вы говорите. Но я не думал жениться так скоро, я даже не думал брать себе любовницу.

Он непроизвольно покачал темноволосой головой.

— Женщина в моей кровати — иногда можно; не думаю, что Зелена, если бы знала, запретила, хотя до сих пор я сам отказывал себе в этом. Но не более того. Ведь я так ее любил.

— Сэр, вы сами объяснили свое поведение лучше, чем я бы мог, — успокаивающе сказал Перселл. — Ваша сравнительная неопытность в этих вопросах, ведь вы женились в таком юном возрасте и вступили в такой исключительно счастливый союз, чувство, что вы так или иначе предаете вашу покойную королеву, юный возраст и явная невинность девушки, — все эти вещи создают общее впечатление, что вы плохо поступаете. И соответственно, вы реагируете, как и подобает человеку чести.

— Значит, вы не думаете, что я схожу с ума?

Философ уверенно покачал головой.

— Я думаю, Ваше Величество, что вы чрезмерно строги к себе. Я видел, как из мальчика вы превращались в мужчину, и верю, что знаю вас лучше, чем кто-либо, ну разве что исключая вашего кузена Люциуса. А раз так, я думаю, мое мнение чего-нибудь да значит.

— Это так, — заверил его Джарред, — и именно поэтому я прошу у вас совета не как у моего подданного и даже не как у моего старого учителя, но как у своего второго отца, которым вы по праву являетесь.

Очень тронутый этим обращением, старик наклонился к королю и накрыл его белую руку своей.

— Ну тогда, говоря как ваш второй отец и не без отцовской гордости и привязанности, я должен заметить, что более разумного мужчины мне встречать не приходилось.

Город Люден в Риджксленде — город очаровательных кирпичных домов и широких красивых каналов — был полностью создан людьми. Его еще и в помине не было во времена Империи Чародеев, и его не перелицевали из старого, как многие другие столицы, но скроили заново, из нового куска ткани, специально для предприимчивых мужчин и женщин пятьдесят третьего столетия, и он воплотил в себе все постоянные, общепринятые общественные добродетели и тайные пороки поднимающегося торгового среднего класса. И хотя неуловимая тень гоблинов все-таки проникла в бедные районы города, но никогда не проносили в паланкине по его великолепным булыжным мостовым принцессу-чародейку; ни ученый грант, ни горбач никогда не проходили медленной, мерной походкой в священных пределах его маленького университета; и ни одно из его живописных зданий не было обязано своей красотой трудам и искусству мастеровых гоблинов. И жители Людена этим очень гордились. Даже больше тысячи лет спустя они все еще не переставали поздравлять себя с этим.

Люден, каким он действительно был — а не такой, каким он мог стать, но, к счастью не стал, — имел достаточно поводов для гордости, потому что в Людене было практически все, что делает город приятным для обитателей.

Была в Людене старинная гавань, где огромные суда с белыми парусами стояли ровными рядами, опустив якоря, были в нем склады, битком набитые чаем, фарфором, узорчатым муслином, шоколадом, сахарным тростником и опиумом, который можно было купить открыто у любого врача в городе для лечения головной боли. За складами находились сотни замечательных лавочек, где можно было приобрести все, что душе угодно, и все, что только есть на свете: яйца страуса и слоновые бивни, редкие старинные книги, кольца, камеи, миниатюрные портреты, табак, коноплю, хину, специи, пузырьки с ароматной водой, шкатулки, кружевные веера, перья, чернила, длинные глиняные курительные трубки, расчески из слоновой кости, панциря черепахи и перламутра, коробочки мушек, шкатулки для драгоценностей, серебряные банки для чая — все, что только можно купить, — это можно купить в Людене.

Здесь были причудливые статуи в маленьких изумрудных парках и садах и изящные белые мостики через каналы с солоноватой водой. Здесь были церкви, известные сладкой музыкой своих колоколов и краткостью своих служб, и два старых, красного кирпича здания парламента, где широколицые независимые представители сельских районов — честные малые, не видящие смысла в пышности и притворстве, регулярно посещали заседания в забрызганных грязью сапогах, ели апельсины и грызли орехи во время дебатов.