След пираньи - Бушков Александр Александрович - Страница 105

– Учитель в это время как раз готовится к медитациям, – сказал молодой человек. – Не беспокойтесь, он рад любому гостю, пусть даже пришедшему сюда по воле обстоятельств. Ибо никогда не известно, где кончается случай и начинается предначертание судьбы…

– Это верно, – сказал Мазур искренне, согласный с последней фразой на все сто.

Они вышли к самому большому дому, похожему на остальные, но двухэтажному и украшенному вдобавок высокой колоколенкой. Кажется, там и колокол висел.

– Простите, а как все это называется? – спросил Мазур, когда они поднимались на крыльцо.

– Община Учителя Варфоломея, последнего и окончательного воплощения Христа.

Это было произнесено столь благоговейно, истово, что Мазуру стало немного не по себе, – он инстинктивно побаивался сумасшедших, как всякий нормальный мужик…

Широкий коридор, увешанный огромными иконами, – краски яркие, свежие. Мазур моментально рассмотрел, что от христианских икон эти отличаются изрядно: чересчур уж огромны глаза святых, а балахоны скорее буддистские и украшены самыми разнообразными символами, многих из которых Мазур никогда прежде и не видел. Он задержался, рассматривая зеленоликого важного субъекта с бородой в три косички, восседавшего на черепахе с гордым видом сержанта, вдруг произведенного сразу в полковники. Панцирь черепахи состоял из множества выпуклых иероглифов, а во рту у нее белели клыки, подходившие скорее тигру.

– Великий Дамбу-Ньоган, светоч религии бон, – сказал молодой человек с едва уловимой ноткой нетерпения.

«Сматываться надо», – подумал Мазур. Бон – «черная вера», антипод буддизма с утонувшими во мраке веков корнями, с ней в свое время заигрывали и Ленин, и Гитлер, как раз и позаимствовавший свою перевернутую свастику у этих загадочных колдунов. Хорошо, если этот их Дамбу-Ньоган – очередная, выдранная с мясом деталька дурацкой мозаики, а вдруг тут всерьез играют в сатанистские игры?

«Апостол Иона» ввел их в обширную светлую комнату, усадил в высокие кресла, приятно пахнущие свежим деревом. Мазур поставил сумку у ножки, огляделся. «Апостол», пробормотав извинения, вышел.

– Ну? – нетерпеливо спросила Джен.

– Держи ушки на макушке, – тихо сказал Мазур. – Будь готова в любой момент…

Полукруглая дверь бесшумно открылась. Вошел худой человек неопределенного возраста – в первый миг Мазур и не рассмотрел ничего, кроме аккуратно расчесанной гривы, длинной бороды клином и больших запавших глаз. Да и потом рассмотрел немногим больше – «ботва» оказалась столь обильной, что в ней вполне можно было спрятать «Мини-Узи» с запасным магазином. Интересно, как его следует приветствовать? Мазур, не раздумывая, чуть привстал и вежливо раскланялся.

В ответ волосатик в обширном алом балахоне поклонился ему чуть ли не земным поклоном, присел на краешек стула по другую сторону резного деревянного стола и сказал:

– Приветствую вас в сей обители, ибо я, воплощение отца моего, смиренный Варфоломей, для того и воздвиг ее, чтобы утешить страждущего и накормить голодного…

Произнесено это было столь елейно, что Мазуру показалось, будто задницу ему намазали вареньем и вот-вот начнут облизывать, столь же велеречиво объясняя это заботой о путниках. Интересно, зачем этому Варфоломею укрепленная по коньку крыши радиоантенна, вполне подходившая для мощного передатчика типа АРХ или аналогичного? Ее-то Мазур успел рассмотреть – натренирован был замечать нечто подобное в любой темноте. Распространять учение по прилегающему эфиру или с единомышленниками перекликаться? С некоторых пор нестандартные таежные заимки ничего, кроме тревоги, у Мазура не вызывали…

Некоторое время они, словно Чичиков с Маниловым, усердно состязались в благовоспитанности – Мазур извинялся за неожиданное вторжение, а смиренный Варфоломей объяснял, что для него нет умилительнее радости, нежели принять в обители своей страждущего странника, твердо могущего рассчитывать на гостеприимство хоть до скончания времен.

Слава богу, состязание это вскоре было прервано – вошел еще один богатый растительностью молодой человек в черном балахоне, с поклоном принялся расставлять на столе стеклянные кувшины, блюдца и тарелки. В деревянном горшочке золотился мед, на блюде горой лежали свежие огурчики.

– У вас не теплица ли? – светски спросил Мазур.

– Братия руки приложила, – сказал Варфоломей, подавая пример, разрезал первый попавшийся огурчик и тонко намазал медом. – И к пасеке такоже… Уж простите, у нас не полагается убиенного мяса, кроме масла, ничего животного в обители на прокормление не идет…

Мазур, не колеблясь, взял огурчик и потянулся к меду – гуру черпал себе из того же горшочка, вряд ли успели молниеносно подготовить отраву… Кто мог знать, что нагрянут гости? Не держат же они заранее «заправленные» яства? Черт, что в голову лезет… Но лучше уж допустить в башку параноические мысли, чем лопухнуться и попасть в силки. Диверсант на задании просто обязан быть параноиком…

Все бы ничего, но очень уж пустые и блестящие глаза и у Варфоломея и у подававшего пищу отрока, а в голосе «Христа» звучат интонации граммофонной пластинки, в тысячный раз скрипящей одно и то же… «Христов» в кавычках нынче развелось, как собак нерезаных…

– Простите великодушно, – приложил Варфоломей к груди узкую ладонь. – Охотно поговорил бы с вами далее, но настало святое время медитаций, общения с Отцом небесным…

– О, не затрудняйте себя нашими скромными персонами… – без запинки выговорил Мазур. – Соблаговолите лишь указать, где мы можем обрести ночлег…

– Я пришлю кого-нибудь из апостолов для беседы и заботы о вас, – пообещал Варфоломей, опустив глаза долу.

– Примите душевную благодарность от сраженного вашей добротой страждущего путника, – сказал Мазур, жалея, что Джен не понимает ни словечка.

По лицу Варфоломея – точнее, ничтожно малой его части, открытой для обозрения, – решительно нельзя было понять, как он относится к искренним стараниям Мазура вписаться в окружающее, и уловил ли легкую насмешку. Он отступил с поклонами, уже не такими низкими, тихо прикрыл за собой дверь.

– Блеск, – покачала головой Джен, хрустя, огурчиком. – Что это, вкусное такое?

– Огурец.

– Нет, это желтое…

– Это мед, – сказал Мазур, одним ухом, прислушиваясь, не идет ли кто по коридору.

– Он же совсем не такой…

– Потому что прямо от пчелки, а не из магазина… – сказал Мазур. – Большая разница.

– Ни словечка не поняла, но чуть от смеха не описалась, на вас глядя… По интонациям чую, что вы несли грандиозную чушь…

Мазур приложил палец к губам. Извлек приемник, включил автонастройку и, пользуясь моментом, зачерпнул разрезанным пополам огурчиком медку прямо из горшочка. Шизики они тут или нет, а покушать любят и толк знают…

– Ничего больше не трогай, – остановил он девушку, когда та потянулась к желтым большим яблокам. – Он жрал только огурцы и мед…

– Думаешь…

– Тихо!

– Анахорет вызывает Боярина, – внятно раздалось из крохотного динамика. – Анахорет вызывает Боярина, прием…

Они замерли, ловя каждый звук.

– Вас слушают, Анахорет, – раздался в ответ деловитый мужской голос. – Кравицкий на связи.

– Милейший Сергей Михайлович, если вас не затруднит, передайте Боярину елико возможно скорее, что у меня объявились странные гости. Он меня предупреждал в свое время, знаете ли…

– Знаю. Кто? Опишите.

– Мужчина, за сорок. Рост…

Не было нужды слушать дальше. «Ах ты, сука, – успел подумать Мазур, – то-то понимающие люди шепчутся, что „соседи“ стоят за доброй половиной этих „Христов“, методики обкатывают, надо полагать…» Выключил приемник, сунул его в карман и взмыл с кресла.

Джен, не особенно и удивившись, нырнула рукой под свитер, извлекла пистолет.

– Вперед, – приказал Мазур и, повесив на плечо расстегнутую сумку, распахнул дверь.

Стороживший в трех шагах от нее «апостол Иона» встрепенулся, с угрожающим видом сделал несколько плавных движений, скорее всего, долженствовавших изображать шаолиньскую «школу змеи». Все это были чистейшей воды прибамбасы, сиречь выдрючиванье – в чем Мазур убедился буквально через три секунды, без усилий поймав запястье «апостола», вывернув ему руку и прижав к себе спиной. Приложил ему к горлу лезвие ножа и шепотом приказал: