Путешествие Черного Жака - Егоров Андрей Игоревич - Страница 20

– Здравствуй, возлюбленный брат мой, – сказал брат Ариоро.

– Здравствуй, брат мой, – откликнулся я эхом, ломая жирную куриную ножку.

Три сестры наблюдали за нашей трапезой, смиренно застыв по правую и левую руку, ладони они сложили в молитвенном жесте.

– Могу я узнать, досточтимый брат мой, куда ты держишь путь? – поинтересовался Ариоро, и лазурит его глаз пронзил мои желтоватые очи.

– Неисповедимы пути его, – ответил я.

– Неисповедимы пути, но исповедимы пожелания этих путей. Вот и я сбился с дороги, но угодил в эту угодную богу обитель и очень благодарен ему за это, ибо познакомился здесь с матерью-настоятельницей, поистине самой прекрасной из женщин…

– Я не привык руководствоваться только пожеланиями, его длань ведет меня вперед, – перебил я монаха.

Брат Ариоро сильно раздражал меня своими богословскими репликами, потому что это отвлекало от трапезы: расспросы смиренного служителя церкви плохо влияли на мое пищеварение. С каждой новой фразой, требовавшей от меня определенного напряжения, голос мой становился все более глухим и грубым.

– Но пожелания, возлюбленный брат мой, также приходят к нам свыше… – продолжал монах, называя меня возлюбленным повторно. Это настораживало.

Почесывая свою темно-русую бороду, Ариоро улыбнулся. Улыбка его была обаятельна и светла.

– Брат мой, ты еще очень молод. Тебе так мало ведомо. Например, то, как далеко может простираться благодать господа нашего.

– Ну почему же, – возразил я поспешно, – могу себе представить.

– Нет-нет… Господь. Как бы тебе это объяснить…

Монаха явно влекло к богословским дискуссиям. Если он задержится в обители Бевьевы, я, чего доброго, лишусь аппетита совсем, начну чахнуть на глазах и завяну подобно цветку на почве, лишенной живительной влаги… Ну вот, кажется, я начинаю использовать богословские образы.

– Господь вмешивается не только в дела слуг своих: он интересуется мыслями, внушает идеи и образы…

Я жестоко закашлялся. Просто кошмар какой-то! Кусок не лезет в горло.

– …но и лукавый не спит. В его силах…

– Брат Ариоро! – заорал я так, что монах вздрогнул и замолчат, его голубые глаза удивленно расширились. – Вы… вы… вы ведь уезжаете завтра?

– Да, – брат Ариоро продолжил трапезу, – меня ждут в Миратре. Я преподаю там богословие…

– Жаль, мне было необыкновенно приятно с вами пообщаться…

– Брат мой, ты сам заметил, что пути господин неисповедимы. Уверен, мы вскоре встретимся, – брат Ариоро поднялся.

– Сестра моя, – обратился он к одной из монахинь, – проводи меня в храм, где я смогу помолиться и облегчить свою душу благочестивым покаянием. Не хочешь ли ты, возлюбленный брат мой, присоединиться ко мне?

Я едва не подавился снова:

– Позже, брат Ариоро. Сначала мне следует закончить трапезу, назначенную мне господом.

– Буду ждать тебя, брат…

– Брат Жарреро…

– Буду ждать тебя, брат Жарреро…

Ариоро удалился в сопровождении монахини, оставив меня в тягостных раздумьях по поводу предопределенности путей, уготованных нам господом, и муторной тягостности богословских диспутов…

Вечер подкрался незаметно. Длинные тени вползли, словно темные змеи, и удобно расположились в обители святой Бевьевы.

Меня провели по каменному давящему сводом коридору к комнате, где я мог отдохнуть. Одной из провожатых была удивительная красотка, с которой я познакомился у ворот. Прежде я никогда не заигрывал с монахинями и теперь не знал, с чего начать разговор с ней, а разговор, несомненно, следовало с чего-то начинать: перспектива провести ночь одному была крайне неприятна, а белокожая скромная смиренница так волнующе дышала справа от меня. От нее, разумеется, укрылось, что я прислушиваюсь к ее дыханию, но не укрылись мои взгляды, красноречивее которых могли оказаться, пожалуй, только жесты, но жесты в ее сторону я пока себе не позволял.

В более чем скромной комнатке, куда меня привели, стояла крепкая с виду кровать и кривой шаткий стул, на который я сразу же уселся, положив ногу на ногу.

Провожатые принялись застилать кровать, сохраняя глубокое молчание, а я продолжил тягостные раздумья о богословских диспутах. Мысли мои были отягощены желаниями немедленной интимной близости с одной из монахинь, предпочтительнее вот с этой черненькой сиреневоглазой. Она соблазнительно нагнулась над постелью, поправляя простыню. Так и подмывало пощупать, насколько упругими окажутся ее ягодицы и грудь, но я сдерживался, резонно рассудив, что в обители святой Бевьевы поднимется страшный переполох, если она, чего доброго, раскричится, что почтенный брат Жарреро ухватил ее за задницу.

Подумать только, всего-то и дел. Брат Жарреро ухватил сестрицу, как ее там, за задницу. Но опыт и врожденная осмотрительность подсказывали мне, что покамест делать ничего предосудительного не стоит. Будь она одна, может быть, и не возражала сильно, но вместе с ней была еще одна сестренка, лет пятидесяти, ловко заправлявшая в пододеяльник пуховое одеяло.

Мне ничего не оставалось, как дожидаться их ухода и страдать от неутоленной чувственности. Затем я разделся догола, ибо всегда спал нагим, и улегся под одеяло. У меня был нелегкий день и в целом неблагополучный месяц. Мне просто необходимо было отдохнуть. За долгое время пути я впервые оказался в нормальной постели, и теперь тело мое испытывало острейшее наслаждение, когда я вытянулся в полный рост на белой простыне и через несколько мгновений благополучно заснул.

Про брата Ариоро и его благочестивые призывы предаться вместе вечернему покаянию и молитве я и думать забыл. Уже во сне меня тревожили призывы совсем иного свойства.

Через несколько часов меня разбудил вкрадчивый осторожный стук в дверь. Я вскочил с постели, поспешно натянул штаны и распахнул дверь. Увиденное убедило меня, что бог все же есть.

На пороге с распущенными длинными волосами, одетая в темный монашеский балахон со сброшенным бесформенным капюшоном стояла она… моя прелестница. Взгляд мой заскользил по ее фигуре вниз, потом вверх… Балахон скрывал красоту ее стройного тела, но в некоторых складках и рельефных выступах я мог уловить то, что заставило мое сердце учащенно забиться. Я резко схватил ее за руки и втащил в комнату. После чего принялся целовать ее губы, шею, волосы, обнимая девушку за тонкую талию. Она слабо сопротивлялась моим нетерпеливым ласкам; ее ладони упирались мне в грудь, но, очевидно, оттолкнуть меня не смели. А может быть, не желали. Через секунду я уже повалил ее на кровать.

– Послушай, – почти выкрикнула она, с трудом сдерживая готовый сорваться с губ страстный стон, – я пришла по делу.

– Ну конечно, – в перерывах между поцелуями прорычал я, – тебе что-то понадобилось в этот час в этой комнате… – Брат Жарреро, – у нее не было сил, и слова она договаривала с придыханием, – над тобой… нависла… смертельная… опасность… ах…

Я был слишком возбужден, чтобы насторожиться, я срывал с нее одежду. Она хотела еще что-то произнести, но я стремительно вошел в нее, прервав на некоторое время всякие разговоры… Наслаждение захлестнуло меня… Подчиняясь стремительному ритму, она закусывала губы, изгибалась и царапала мою спину длинными, острыми ногтями. Почти не чувствуя боли, я продолжал бесконечное движение…

Едва все было кончено, до меня внезапно дошел смысл ее слов. Я вскочил с постели.

– Сестра, – проорал я, – какая еще опасность?! Опасность здесь?! В обители святой Бевьевы?!

После всего что происходило со мной в лесу, я был настороже почти всегда.

Глядя на мою голую решительную фигуру, тыкающую в нее не только указательным пальцем, бывшая смиренница стала хлопать глазами. Ее робость наконец отступила и она заговорила, а то я уже совсем было начал опасаться, что после потрясающего акта любви она утратила эту славную способность навсегда.

– Надо спешить, – ее голос звучал теперь чуть громче, чем прежде, – иначе они придут за тобой. Факельное шествие уже началось.