Тарзан (Сборник рассказов) - Берроуз Эдгар Райс - Страница 396

Верпер с трудом скрыл свою радость, услыхав слова Ахмет-Зека. Впрочем, неизвестно, удалось ли еще ему в самом деле скрыть ее от подозрительного, всевидящего ока араба. Тем не менее на этом порешили. Ахмет-Зек и лейтенант принялись затем обсуждать подробности предстоявших им путешествий, а после того Верпер простился и удалился в свою палатку. Он давно уже мечтал о ванне и теперь поторопился к себе. Приняв ванну, он прикрепил небольшое ручное зеркальце к задней стене палатки и, придвинув грубый Стул к неотесанному столу и, вооружившись бритвой, принялся удалять со своего лица густую, жесткую растительность.

В списке всех удовольствий, составляющих привилегию сильной половины рода человеческого, чувство облегчения и свежести, которое испытывает мужчина после того, как он начисто выбрился, занимает далеко не последнее место. Отогнав от себя на время усталость, Верпер после бритья развалился на своем хромом стуле, чтобы выкурить перед сном папиросу. Засунув большие пальцы обеих рук за пояс, он нащупал драгоценный мешочек, привязанный на ремешке вокруг поясницы. Он вздрогнул от радостного волнения, когда подумал о той ценности, какую представляло из себя это сокровище, никому кроме него не ведомое.

Что сказал бы Ахмет-Зек, если бы он это знал? Верпер злорадно усмехнулся. Как засверкали бы глаза старого мошенника, если бы только он мог взглянуть на это сокровище! Верпер не имел еще возможности полюбоваться камешками, он даже не пересчитал их, он только приблизительно догадывался о том, сколько они должны стоить. Он расстегнул пояс и вынул заветный мешочек. В палатке, кроме него, никого не было. Все обитатели лагеря, кроме часовых, давно ушли на покой. Никто и не войдет теперь в его палатку! Сквозь кожу сумочки он нащупал форму и величину маленьких камешков. Он взвесил мешочек в одной руке, потом в другой и, медленно повернув свой стул к столу, при свете маленькой коптящей лампочки высыпал содержимое мешочка на грубые неотесанные доски.

Яркая, сверкающая игра камней превратила внутренность неопрятной убогой палатки в великолепный дворец в глазах замечтавшегося бельгийца. Он представлял себе, как перед ним, владельцем сказочного богатства, раскрываются двери золоченых палат; он думал о власти, о наслаждениях и роскоши, которые ему всегда были недоступны; в своих мечтаниях он отвел взгляд от стола и устремил его туда, вперед, к далекой прекрасной цели, высоко подымавшейся над серой, скудной земной обыденщиной.

Глаза его бессознательно остановились на зеркале, все еще висевшем на стене. Какое-то отражение шевельнулось на поверхности маленького зеркальца и вернуло Верпера к действительности. Он еще раз взглянул в глубину зеркальца и увидел в нем мрачное лицо Ахмет-Зека, выглядывавшее из складок занавеси у входа в палатку.

Верпер едва подавил крик ужаса. С редким самообладанием он медленно перевел свой взгляд на стол, словно и не глядел в зеркало. Он, не торопясь, вложил драгоценные камни обратно в мешочек, запрятал его к себе за пазуху, вынул из портсигара папиросу, закурил ее и встал. Зевая и потягиваясь, он медленно повернулся к дверям палатки. Лица Ахмет-Зека уже не было видно в складках занавески…

Сказать, что Альберт Верпер был испуган, было бы мало. Он сознавал, что лишился не только своего сокровища, но и своей жизни. Ахмет-Зек никогда не позволил бы никакому найденному им богатству проскользнуть у него между пальцев. Не простил бы он и обмана лейтенанта, который, завладев таким сокровищем, не пожелал разделить его со своим господином. Бельгиец медленно приготовился ко сну. Он не знал, слепили ли за ним, но, если бы кто-нибудь и следил, он не мог бы подметить и следов нервного беспокойства, которое Верпер тщательно старался скрыть.

Два часа спустя, складки в передней части палатки раздвинулись, и темный силуэт бесшумно нырнул в темноту палатки. Медленно и осторожно двигался он по земле. В руке его был длинный нож. Он ползком приблизился к груде одеял, разостланных на нескольких ковриках у одной из стен палатки.

Быстро и легко его пальцы нащупали под одеялом плотную массу, которая должна была представлять из себя Альберта Верпера. Огромная рука поднялась в воздухе, остановилась на мгновение и опустилась. Еще и еще подымалась и опускалась рука, и каждый раз длинное лезвие ножа погружалось в фигуру, лежавшую под одеялами. Но тело было как-то совершенно безжизненно, и это поразило убийцу. Он лихорадочно откинул покрывало и дрожащими руками стал искать сумочку, которую он рассчитывал найти на трупе своей жертвы.

Через мгновение он выпрямился с проклятьем на губах. Ахмет-Зек под покрывалами лейтенанта нашел только груду платья, сложенного так, что оно похоже было на туловище спящего человека. Верпер бежал…

Ахмет-Зек бросился в деревню, грозным голосом сзывая сонных арабов. Они повысыпали из своих палаток, заслышав гневный призыв своего господина. Но тщетно обыскивали они деревню с одного конца до другого — Альберта Верпера и след простыл. В бешеной ярости Ахмет-Зек велел седлать коней, и, несмотря на то, что ночь была непроглядно темна, арабы выехали из деревни и рассыпались по лесу в поисках беглеца.

В то время как они выезжали из деревенских хижин, Мугамби, прятавшийся весь день в густом кустарнике у ворот, проскользнул никем незамеченный в ворота. Кучка черных стояла у ворот, глядя вслед уезжавшим, и, когда последний араб выехал из деревни, чернокожие стали запирать ворота, и Мугамби помогал им при этом, словно он всю жизнь прожил среди них. В темноте его приняли за своего и даже не окликнули, а когда все удалились в свои палатки и хижины, Мугамби скрылся во мраке и исчез.

В течение целого часа он пробирался ползком позади многочисленных хижин и палаток, стараясь определить, где находилась его госпожа. Наконец он остановился около одной хижины: это была единственная, у которой стоял часовой. Мугамби спрятался в тени за углом палатки и стал ждать. Пришел другой часовой — сменить своего товарища.

— Пленница внутри? — спросил вновь пришедший.

— Да, она здесь! — отвечал первый часовой. — Никто не переступал этого порога с тех пор, как я здесь стою.

Новый часовой присел на корточки у дверей, а негр, смененный им, направился к своей собственной хижине.

Мугамби подкрался ближе к углу хижины. В руке он сжимал толстую узловатую палку. Ничто не нарушало его хладнокровного спокойствия, хотя сердце его переполнилось радостью, когда он убедился, что леди действительно здесь. Часовой сидел спиной к углу, из-за которого вылезал чернокожий великан; он не видел огромной тени, приближавшейся к нему. Узловатая дубина описала дугу в воздухе и опустилась с глухим шумом на голову часового. В тишине раздался звук тупого удара, треск раздробленных костей — и часовой свалился одним безмолвным, безжизненным куском мяса.

Через мгновенье Мугамби уже обшаривал внутренность хижины, сначала медленно, выкликая шепотом: «Леди!», потом с яростной поспешностью, пока истина не предстала перед ним во всей своей ужасной простоте: хижина была пуста!

XI

ТАРЗАН СНОВА СТАНОВИТСЯ ЗВЕРЕМ

Несколько мгновений Верпер стоял над спящим Тарзаном с поднятым ножом, но страх остановил его. Что, если первый удар не попадет в сердце его жертвы? Верпер содрогнулся при мысли о том, что ожидает его в таком случае. Если бы даже Тарзан проснулся смертельно раненый, он и в те немногие минуты, которые ему осталось жить, мог бы разорвать своего убийцу на кусочки, если бы только захотел; а Верпер не сомневался, что Тарзан захочет этого.

Приглушенный звук мягких шагов снова раздался в тростниках, на этот раз уже ближе. Верпер изменил свое намерение. Перед ним лежала широкая равнина, где он мог скрыться. Драгоценные камни принадлежали теперь ему. Остаться здесь дольше — значило все равно погибнуть: либо от руки Тарзана, либо от зубов приближающегося хищника. Он повернулся и стал украдкой пробираться сквозь тростник, направляясь к далекому лесу.

Тарзан все еще спал. Куда девалась та необыкновенная чуткость, которая всегда охраняла его от неожиданных опасностей? Неужели этот нечуткий, крепко спящий человек был прежний живой, проницательный Тарзан? Может быть, страшный удар по голове, полученный им при землетрясении в Опаре, только на время притупил его чувства, — как знать?