Кромешник - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 2

– Откуда ты, парень? – вдруг спросил Гека толстый. Видя, что тот не отвечает, он перешёл на английский и повторил: – Ты откуда, мальчик?

– Не твоё собачье дело, – уклонился от ответа Гек, рассматривая в настенное зеркало заклеенный пластырем лоб. «Однако, – успел он при этом подумать, – толстый-то, похоже, землячок». Он уже успел оправиться от шока, вызванного тревожащими изменениями в чётком и недвусмысленном сценарии, и спешно оценивал обстановку. Нечто неуловимое для сознания – в акценте ли, в манере одеваться или в чертах лица нового знакомца – подсказывало Геку, что перед ним соотечественник.

Но чем в данную минуту это могло ему помочь? Ближайшие часы и минуты занимали его гораздо сильнее, чем воспоминания о родимом крае, из всего многообразия которого на долю Гекатора выпадали в основном помойки. Серьёзность ситуации не вызывала сомнений. Геку что-то не доводилось слышать об извинениях за допущенную бесцеремонность и вмешательство в чужие дела в тех кругах, где правили бал Дудя и другие гангстерские Дядьки. Там все вопросы предпочитали решать силой, хотя на словах превозносили разум и способность договориться полюбовно. Понятно, что Дядькой становился далеко не всякий сколь угодно крутой и решительный бандит – для этого требовались ум, воля, гибкость, организаторские способности и много чего ещё, но любой из Дядек доставал свой титул из кровавой лужи и дерьма – чистоплюев там не было. Одним словом – в курсе ли Дядя Джеймс или не в курсе происходящего, а хорошим тут не пахнет. В памяти всплывали рассказы о пытках и казнях в гангстерском подполье Бабилона. Геку по молодости лет не довелось ещё присутствовать при таких казнях, но в правилках он участвовал и результаты видел неоднократно.

«Господи, сохрани и помилуй!…»

Он был почти готов вернуться в иссохшее лоно матери-церкви, лишь бы кто объяснил ему: что, собственно, происходит? Но как раз в этом никто не пошёл навстречу благочестивым порывам встревоженного Гека.

Толстяк только хмыкнул и, загасив сигарету, встал. Чернявый, похоже, счёл свою задачу выполненной. Он тихо нашептал что-то толстяку, негромко потренькал дверными ключами, уже наполовину скрытый дверью обернулся, сделал ручкой: «Чао», – и исчез. Заработал мотор, зашуршали шины по утрамбованному дворику, и все затихло. Гек вдруг смутно удивился сам себе, насколько малодушным он оказался: все существо его в страхе перед неведомой угрозой цепляется за малейший проблеск привычного. Вот, казалось бы, шоферчик – да он его увидел впервые час назад и знать его не знает, а с ним вроде и не так тоскливо было…

– Как тебя звать-то? – возобновил разговор толстяк. Он уже успел опять защёлкнуть замок, да ещё задвинул засов, а теперь стоял перед Гекатором и, похоже, ждал ответа.

– Ну что ты пристал, как банный лист к жопе! – неожиданно громко заявил Гек. – Только увидел человека, а уже кто-о, да за что-о… Может, спросишь ещё, куда я попал и что здесь делаю? Что вылупился, пончик?…

Гека мутило от страха и сигаретного дыма, плававшего в маленьком помещении, – сам он не курил, и запах табака был ему действительно неприятен. Хамство помогло ему удержать в границах сознания ужас, холодок которого пробежал вдоль спины и осел в моментально заледеневшем очке. Кроме того, он поступал как учили: выведенный из равновесия человек менее склонён скрывать свои мысли и желания от окружающих. Неплохо бывает также, когда удаётся взять на испуг: Гек придвинулся было к толстяку, имитируя угрозу.

– Тише, малый! – зашипел толстяк. В его розовой пухлой лапище вдруг оказался тяжёлый, судя по размерам, пистолет-кольт, какой бывает у полицейских, но с хитро пристроенным глушителем. – Тише, а то враз мозги повышибаю. Мне все права даны. Ишь, шустряк! Куда ты попал и что будешь делать – я и сам знаю. А может, и ты узнаешь… завтра. Пока же веди себя примерно. А ежели ещё раз хай подымешь – пеняй на себя, нянчиться с тобой никто не будет… – Он помолчал. – Ты вроде парнишка неплохой – как мне говорили, – и я тебе только добра желаю. Потерпи, все узнаешь в своё время. – Чтобы подтвердить, что он желает Гекатору только добра, толстяк даже опустил кольт немного пониже, так что глушитель глядел Гекатору прямо в колени. Дурнота прошла, но задёргалась, заныла коленная чашечка на правой ноге. Несмотря на мирные слова, Гек остро почувствовал, что толстому нетрудно убивать и что Гек значит для него не больше крысы. Рисковать в неясной ситуации было совсем ни к чему. Он осторожно покивал головой:

– Так бы сразу и говорил… А то взяли, повезли, кто да что… Войди в моё положение – откуда я знаю, может, ты не наш?

Но толстяк не клюнул:

– Ваш, наш… Давай-ка, шлёпай впереди меня. Сейчас ляжешь спать – я покажу где, – а то завтра дел много.

Весь диалог шёл на бабилосе, Гек верно угадал земляка, но последняя фраза прозвучала на английском. И ни разу больше не слышал Гек от своего нового хозяина ни единого слова на родном языке.

Так Гек оказался в положении рабочей скотинки на подпольной фабрике по очистке и переработке опиума в героин. И не ведал он, что здесь суждено ему было проработать, просуществовать два долгих месяца. Что ж, и это жизнь… Но по представлениям Гека она была немногим лучше смерти.

«Что же случилось, ну что?» – эта мысль беспрестанно мучила его, и она же, внушая слепую надежду, удерживала от безрассудных поступков. Он прикинул, что мог бы, пожалуй, застать врасплох и заделать толстого, но слишком много риска, да и зачем?

«Ведь если меня до сих пор не тронули, значит, я им зачем-то нужен? Может, чёртов Дудя испытывает меня таким образом? Хотя на фига ему это?»

Но чутьё говорило Геку, что испытания тут ни при чем; и мало-помалу окончательно окрепло понимание, что хорошего ждать не стоит.

В ту ночь толстяк проводил его через погреб в подвал, где ему была отведена свободная койка. Две другие уже оказались заняты: как выяснилось потом, коллегами по его новой профессии. Эти двое говорили крайне мало, только между собой и только по-английски. На Гека реагировали лишь во время работы или по необходимости, например, когда требовалось подождать, пока освободится унитаз или душ. Попытки завязать с ними контакт не дали результатов: «да», «нет», «отвяжись» – в лучшем случае, а то и вовсе не отвечали.

Все они: два этих друга, Гек и сам толстяк – вели простую, размеренную жизнь. Утром, после завтрака и сигарет, они переходили в другой подвал, причём переходили подземным же коридором, узким и от сырости скользким. А потом до вечера, не считая перерыва на обед, занимались сортировкой, очисткой и упаковкой товара. Работали в респираторах, каждый раз новых. Так и шло: день да ночь – сутки прочь. Впрочем, им никто не говорил, где ночь и где день, какой день недели какого месяца. Каждое «утро» их будило звяканье ключей: открывалась дверь подземного коридора. Хозяин вкатывал тележку с завтраком и сипел:

– Мальчики, к столу, быстро!

Нехотя, но быстро, как и требовал надсмотрщик, умывались по очереди, завтракали, курили (все, кроме Гека) и уходили в подвал, где их ждали опостылевшие намордники. Гек ради эксперимента пытался сломать пару раз установившийся порядок: перед завтраком садился на унитаз или спрашивал таблетки от головной боли. Но толстяк молча становился перед низенькой дверцей и смотрел на скрюченного Гека с такой откровенной злобой в глазах, что Гек решил не искушать более судьбу, и без того не ясную, и эксперименты прекратил.

Работа была несложная: все трое на подхвате у толстяка – подай, положи, отрежь, упакуй… Основное же действо, особенно с кислотами, он совершал собственноручно. И взвешивал только сам. Видно было, что работает профессионал.

Даже во время работы на животе за поясом у него всегда торчала пушка, которая, по-видимому, нисколько его не стесняла. Все трое подручных стояли за длинным столом, похожим на прилавок в мелком магазинчике, где каждый выполнял свой набор операций, а по другую сторону стола, в метре от него, находилась электрическая плита. И только за ней уже, почти впритык, стоял стол, за которым священнодействовал толстяк. («Можешь звать меня Фэт», – представился он в ту первую ночь, но Гек ни разу не обратился к нему так, а про себя продолжал называть «толстяк». Сам же Гек почему-то представился Бобом, и никто не возражал – Боб так Боб.) Когда это диктовалось работой, они обходили стол-прилавок и брали что нужно с плиты или с его стола, но только поодиночке и всегда с его разрешения. Постели, туалет за ширмой, да и вообще комнату никто из них не убирал. Однако когда толстяк, вынув часы-луковицу, снимал фартук и объявлял перерыв на обед, в помещении все было аккуратно прибрано и стол накрыт. То же самое происходило после окончания работы, только на столе ещё лежала новая пачка сигарет с неизменным верблюдом на ней. За едой толстяк расслаблялся отчасти и не принимал таких строгих мер предосторожности против своих подопечных, хотя сидел все же чуть поодаль, как бы во главе стола. Может, кто-то незримый подстраховывал его, а может, он просто любил пожрать и отметал заботы, способные отвлечь его от любимого занятия. Но кольт и здесь был у него под рукой.