Дети порубежья - Школьникова Вера - Страница 78

Время в маленькой камере тянулось бесконечно медленно, в какой-то момент Вэрд перестал отмечать дни, все равно они ничем не отличались друг от друга. Его больше не выводили из камеры, даже в пыточную. Дознаватель приходил сам – стражник с трудом впихивал в крошечную каморку табурет, Реймон садился, ставил на пол фонарь. Их встречи давно уже превратились в ритуал: неизменный и бессмысленный, как и положено ритуалу. Порой Вэрд с тоской думал, что лучше бы его пытали. Он предпочел бы сражаться с собственной болью, чем снова и снова пытаться прошибить непоколебимую уверенность жреца.

Реймон по праву был старшим дознавателем Хейнара. Этот человек замечал мельчайшие пятна на чужой душе и выжигал каленым железом. Он словно взирал на мир сквозь искривленную призму: любая ошибка превращалась в злой умысел, недосмотр – в преступное легкомыслие, надежда – в трусость, любовь – в похоть, честь – в гордыню. После визитов Реймона старый граф чувствовал себя грязной тряпкой, брошенной нерадивой хозяйкой догнивать в углу.

Вэрд Старнис всегда знал, что должно и что не должно. Он не умел лгать себе: ему приходилось поступаться честью ради долга, но до сих пор бывшему графу Виастро удавалось сохранить чистую совесть. Он верил, что в любой ситуации делал все, что было в его силах.

Впервые его вера пошатнулась, когда близнецы напали на Вильена. Если бы он любил этих детей, быть может, они выросли бы людьми. Вторым ударом стал побег братьев – он должен был предвидеть и не допустить. Тогда Ллин остался бы жив, а Мэлин не потерял разум. Последним, сокрушительным ударом стало жертвоприношение в заброшенной часовне: не успел, не помешал, не спас.

Но Реймон успешно растаптывал последнее, что еще оставалось у Вэрда: слабую надежду, что если повторять достаточно долго – ему поверят. Он не хотел умирать с таким клеймом, не мог оставить подобное наследство детям и жене, и, самое главное – пока он здесь, в тюрьме, бьется о ледяную убежденность Реймона, где-то на свободе жрец Ареда подыскивает новую жертву. И Вэрд не мог не признать правоту дознавателя: эта жертва будет на его совести.

Но сегодня жрец, против обыкновения, не торопился спасать грешную душу узника. Старнис сидел на охапке соломы, прислонившись к стене: последнее время он старался пореже вставать – от сырости ломило суставы. Дознаватель поднял фонарь и вгляделся в лицо Вэрда, с сожалением:

– Я не понимаю вас, Старнис. Когда смотрю вам в глаза, я вижу, что вы раскаиваетесь. Вижу боль, тревогу, горечь. И я каждый раз надеюсь, что именно сегодня вы спасете свою душу. Но ваши слова так противоречат вашему взгляду, что я не знаю, как пробиться сквозь эту стену, – он поставил фонарь на пол, вздохнул и продолжил, – я устал бороться с вами. Наместнице Энриссе стоило быть в нашем ордене, если она убедила вас просить о помиловании. Я опускаю руки, пусть вас судит Хейнар. Мне оказалось не под силу вырвать семя Ареда из вашей души. Если бы я мог применить другие способы… но слуги Хейнара не в праве нарушать закон. Закон избавил от боли ваше тело, обрекая на вечную муку душу. Я передаю ваше дело исполнителям, сегодня наша последняя встреча. Через неделю вас ждет костер. Если вы хотите мне что-либо сказать – это ваш единственный шанс. Без искреннего раскаянья ни я, ни жрецы Келиана, не смогут отмолить ваши грехи.

Реймон замолчал, и ожидающе глянул на Вэрда, но тот, откашлявшись, упрямо качнул головой:

– Мне нечего сказать кроме того, что уже сказано. Я повторяю вам каждый раз, снова и снова – я виновен, но не в том, в чем меня обвиняют, раскаиваюсь, но не в той вине, что мне приписывают. Если этого недостаточно для очищения души – так тому и быть. В любом случае, мне не нужны посредники. Светлый Адан, тот жрец, что погиб на алтаре, вы его не застали в Виастро, но он служил в замке несколько лет, говорил, что Семеро сотворили этот мир, вложив в него свою силу. Они повсюду: книжник, перелистывая страницы и выводя слова на пергаменте, использует силу Аммерта, воин, защищающий границу, поднимает меч силой Лаара, целитель лечит силой Эарнира, судья выносит приговор силой Хейнара. Нет нужды искать богов под крышей храма, достаточно оглянуться по сторонам.

– Вы не только слуга Ареда, но еще и еретик. Жаль вдвойне. Прощайте.

Реймон сдержал слово – прошло шесть дней из отведенных узнику для примирения с богами семи, и никто так и не потревожил одиночества Старниса. После ухода дознавателя он опять начал отмечать дни. В окошко исправно пропихивали еду, но хлеб отдавал горечью – все напрасно. Можно было убить себя там, на месте. Но из последних сил Вэрд заставлял себя верить, что поступил правильно: они могут казнить его, но не оболгать. Ради этого стоит сгореть заживо.

Заскрипела дверь – стражник исправно смазывал петли маслом, но оно не помогало. Жалобные звуки издавало рассохшееся от сырости дерево. Вэрд медленно поднялся – неужели он ошибся в подсчетах? Но нет, стражник бережно придерживал неожиданного посетителя под локоть, оставив светильник на пороге камеры:

– Осторожно, ваша милость, тут приступочка. Вот так.

Вэрд сощурился, пытаясь разглядеть лицо вошедшего – фигура показалась ему знакомой, но долго гадать не пришлось, гость высвободил руку и негромко сказал охраннику:

– Оставьте нас наедине. Я постучу в дверь.

– Так, ваша светлость, он ведь не прикованный. Может я тут, у стеночки постою? – Одно дело оставлять наедине с узником отца-дознавателя, что в одиночку медведя завалит, а совсем другое – слепого графа. Случись что, найдется кому с охранника шкуру снять, и не посмотрят, что слуга Хейнара.

– Лучше не стоит, – спокойно возразил Эльвин, и стражнику оставалось только повиноваться.

Но он остановился у самой двери, готовый влететь камеру при первом же подозрительном звуке. Стражник прослужил в этом подземелье достаточно долго, чтобы не доверять внешней безобидности. Больше всего проблем обычно как раз от таких вот спокойных узников.

Он вспомнил купца, смиренно принявшего свой приговор, но задушившего жену, пришедшую на последнее свидание. Боялся, что оставшись вдовой, она выйдет замуж второй раз и оставит их детей без гроша. А так и деньги и сирот забрали его родители. Купец уже не узнал, что его отец пустил внуков по миру, передав все деньги любимому старшему сыну от первого брака.

– Здравствуй, Эльвин. Я не знал, что ты все еще в Суреме. Прими мои соболезнования, – Вэрд знал, что брак Эльвина и Клэры был далек от воспетого поэтами идеала, но не сомневался, что молодой граф тяжело перенес смерть жены.

– Вы ведь видели их. Я должен знать, как это случилось. Арно мне ничего не скажет.

– Не надо, Эльвин. Лучше не надо. Ты все равно ничего не изменишь.

– Если бы я взял ее с собой!

– Самое страшное, это жить твердя каждый миг: «если бы».

Эльвин помолчал:

– Это еще не все. Я встретил девушку, здесь, при дворе. Мы любим друг друга. И я думал, я повторял себе: если бы я был свободен. И в этот самый миг она умирала там, на алтаре, – Эльвин замолчал, ругая себя за слабость. Он не для того сюда пришел, чтобы исповедоваться смертнику. Словно Старнису не хватает своей боли. Но услышав знакомый с детства голос графа, Эльвин не смог удержаться. Ему нужно было выговориться.

Вэрд улыбнулся давнему воспоминанию:

– Я встретил Риэсту при дворе. И ни разу за двадцать лет не пожалел об этой встрече. Не пытайся взвалить на себя больше, чем в силах унести, Эльвин. Ты не мог спасти Клэру. Все, что между вами было и чего не было, в чем ты себя сейчас винишь, не изменят главного – ты не мог ей помочь. И поверь мне, жизнь не заканчивается на этом, – Вэрд знал, о чем говорит, – если ты чего-то не сумел, то сделай что-нибудь другое. Не дал счастья Клэре, сделай счастливой эту девушку. Не спас одного человека, спаси другого. Иначе к первой жертве прибавится вторая, и никому от этого не станет легче.