Йога. Искусство коммуникации - Бойко Виктор Сергеевич - Страница 216

После того как революционный угар пролетарского сознания начал выветриваться, партия срочно предписала каждому вызубрить «от» и «до» моральный кодекс строителя коммунизма, подразумевалось, что после этого любой человек автоматически станет духовен, высокоморален и с сердцем, лёгким от песни весёлой, незаметно окажется в светлом будущем. Как это неоднократно бывало в истории и раньше — не получилось.

Российскому обывателю исторически предлагалось без особых хлопот и материальных расходов приобщиться к истинной духовности через русскую православную церковь и её обряды, например — посредством крещения. Однако любителей легких путей и тут ждёт разочарование, ибо ещё Ницше отметил, что у крещеного даже меньше шансов стать настоящим христианином, чем у нехристя, ибо крещение по своей сути вовсе не должно быть формальным обрядом, который священнослужитель совершает по первому требованию и за сходную плату. На самом деле крещение призвано быть завершающим, итоговым актом длительного личностного развития, который логичен для человека в силу глубокой внутренней необходимости. Сейчас же народ записывается «в православные», как в двадцатые годы — в большевики или Белую гвардию.

Как вы понимаете, здесь я касаюсь темы возвращения к духовности через религиозную веру, само наше время и крутые жизненные перемены создают к этому множество препятствий. Раньше народ был почти поголовно «охвачен» партией, теперь, когда всё это рассыпалось и исчезло, людям по привычке всё равно необходимо быть в каких-то «рядах», а привычка — это страшная сила. Историк Яков Кротов замечает: «Фанатизм, страсть отмежёвываться и тыкать в еретиков пальцами сами по себе вроде бы не делают человека неправославным по духу, по манере поведения — но всё-таки православные и таких субъектов считают своими. Это своеобразное перемирие, внутреннее согласие взрывается только в тех случаях, когда православие берёт себе на вооружение государственная власть» («GEO» №1, 2000, с.53).

Церковь предлагает народу традиционную религию русского человека — православие, но знает ли этот человек, особенно в глубинке, что-либо достоверное об этом своём христианстве, его происхождении, развитии, ересях, борьбе за существование? Просто верить? Для этого всё слишком долго не верили. Креститься? Сколько угодно, но где смысл? У Ницше есть работа, которая называется «Философствование с молотком»: ходит человек и ударяет по красивым статуям богов, в ответ — гулкий звук, они пустые, также как пусты и свободны от истинной веры души тех, кто быстро и дёшево становятся христианами, прибегая только ко внешним знакам веры.

Отсюда Ницше с горечью констатировал, что цивилизация — лишь тонкая плёнка над морем мрака, океаном инстинктов, и в любую минуту всё это может рухнуть, потому что ни на чём не основано. Правоту философа подтвердили два мировых прецедента: коммунизм и нацизм. Не говоря уже о разрушительном безверии атеизма, можно с горечью отметить, что и вера никого не спасла, потому что массовый христианин — пустышка, не знакомая с личностным развитием. Это полностью относится к сегодняшним российским верующим, да и не только к ним. Кроме того, кто сказал, что общечеловеческие ценности, ставшие всеобщими моральными принципами человечества, были сформулированы впервые именно христианством?

В Георгиевском монастыре, что под Севастополем, облачённый в рясу священника человек с перекошенным лицом злобно кричал: «Немедленно уберите видеокамеру, тут запрещено снимать! Иначе конфискую!» На мой недоуменный вопрос: «В чём дело, батюшка, тут ведь одни развалины?» — прозвучало нечто поразительное: «Тут ещё и военная часть рядом! И я, как бывший офицер, не могу допустить видеосъёмку вблизи объекта!» Невооружённым глазом было видно, что «святой отец» с армейской прямолинейностью вымогает деньги, одновременно срывая накопленную по жизни злобу, но что я мог противопоставить этому странному существу, с лёгкостью поменявшему жест «есть» на крестное знамение? И сколько их сегодня среди нас, двуликих Янусов безумной эпохи?

Кант говорил, что самое трудное — это движение в сознании, которое в корне отличается от ритуала, являющегося движением внешним, можно выполнять ритуал без малейшего волнения души.

Духовность и моральность — две стороны медали. Известно, что первая форма, в которой возникла философско-религиозная мысль, это философия личного спасения. Уже мудрецы и философы древности полагали, что мир, в котором мы родились случайно, устроен так, что от него приходится спасаться, проделывать какой-то специальный путь, чтобы выйти из бессмысленного круговорота обычной жизни, ведущего к бесконечному перерождению, повторениям одного и того же.

Всегда считалось, что есть другой мир — справедливости, счастья, свободы, он где-то там, быть может, на небе. Многие религии обещали пребывание в раю после смерти, если ты будешь праведно вести себя на этой земле, не сомневаясь в данной вере, её представителях и не выступая против них и власть имущих. Тем не менее рай оставался несбыточной мечтой, а людям всегда хотелось сделать совершенным именно эту реальность, чтобы хотя бы чуточку пожить наяву в царстве всеобщего счастья. Иногда кажется, что как раз этот второй, совершенный и утерянный мир раньше был человеческим, а в грубый и грязный теперешний люди угодили за какие-то прегрешения всего рода людского или за свою собственную вину, и когда-то потом, после смерти, мы снова вернёмся туда, где всё организовано только по законам справедливости.

Особенно актуальным стремление к высшему почему-то всегда было и почиталось в нашей стране, где все ждут и бесконечно надеются на лучшее, пока «...В России зима заплетает морозным узором стекла жалких построек срединного царства. Кто на трон вознесён, кто навеки увенчан позором, кто в посмертном пространстве бессчётные терпит мытарства».

Может на этой земле людям свойственно использовать свои лучшие качества (хотя для этого нет никаких видимых причин) лишь потому, что ими выполняется какой-то долг перед высшей реальностью? На самом деле мы проявляем сострадание, честность, совестливость, деликатность, доброту и многое другое, хотя добрые поступки, например, абсолютно ничем внешним не вызваны, ведь в этом мире никто никогда никому ничего не должен. Но, с другой стороны, мало на свете людей, которые живут, хотя бы иногда не делая алогичных поступков, называемых добрыми, которые, правда, не помогают, а скорее мешают, становясь источником неприятностей, что отражено даже в пословицах типа «добро наказуемо».

Что же получается? Видимо, человек одновременно как бы является обитателем двух различных, взаимоисключающих миров, высшего — чьим законам мы иногда подчиняемся на этой земле, проявляя то, что является духовными человеческими ценностями и свойствами, и обычного, всем слишком хорошо известного, грубого и суетного, о котором писал Уильям Джей Смит, индеец-чероки: «Мир шуршит, как газета, пахнут кровью дешёвые роли, всё страшнее в кассете не проявленный ролик...»

И попадаем мы в состояния души, характерные для «второго», высшего мира, неуправляемо, случайно, вдруг — по «закону перебоя сердца» — «мы в воды медлительной Леты летим, как зерно в борозду...».

Старинное философское определение звучит так: у атрибута субстанции нет второго момента. Древние греки говорили более понятно: «Нельзя лечь спать на вчерашней добродетели». То, что человек сегодня, сейчас вдруг совестлив, добр, сострадателен — отнюдь не означает, что он автоматически будет таковым завтра. Тому факту, что вдруг в тебе проявилось что-то слишком человеческое, нелогичное, избыточное по этой жизни — нет причины! Ты добр только потому что сейчас добр. Ни «вчера», ни «завтра» не имеют к этому никакого отношения. Скорее всего завтра, втянутый в мясорубку беспощадной борьбы за денежные знаки, ты поднапряжёшься и сумеешь вынужденно соответствовать зверским законам этой борьбы, а значит — окажешься вне всяких моральных ограничений, как горько резюмировал устами Писателя в «Сталкере» Андрей Тарковский: «Я хотел переделать их, а переделали меня. У меня нет совести, у меня есть только нервы».