Чужое небо - Туболев Владимир Борисович - Страница 14

Любая случайность - отказ мотора, падение давления масла в маслопроводах могла стоить ему жизни. Но он упорно добивался своей цели.

Он хотел создать у противника впечатление, что с трудом уходит из зоны огня. Одновременно он искал наиболее простые и безопасные способы вывода машины из-под удара. То, что противник летает не слишком хорошо, Грабарь понял сразу, и это дало ому еще большую возможность экспериментировать.

Он пробовал отрываться от немца резкими разворотами в стороны с одновременным пикированном или кабрированием, отворотом на солнце, выходом в хвост на петле. Все это годилось. После его ухода на солнце немец вообще потерял капитана и беспомощно кружился над аэродромом, не зная, где противник. Грабарь не удержался и, пользуясь преимуществом в высоте, бросил свой самолет почти вертикально. Немец заметил сто в самый последний момент и метнулся в сторону, едва не сорвавшись в штопор.

- Ага! - сказал капитан, выводя машину в горизонтальный полет.

Видно, немец сильно разозлился. Развернувшись, он пошел в атаку, полосуя из пушек небо почти непрерывно. Трассы хлестали то впереди Грабаря, то сверху, то снизу. И хотя капитан успевал увернуться, положение создалось очень опасное. Зная, что немец обязательно отстанет на вертикали, капитан свечой бросил свою машину вверх.

- Цурюк! - раздалось в наушниках. Немец отвалил на восток. Капитан пошел на посадку. Все тот же эсэсовец отвел его в лагерь.

4

Капитан медленно переставлял ноги. Сейчас, когда напряжение схлынуло, он чувствовал себя сильно уставшим. Это только в кабине казалось, что полет проходит легко. Но загнанное вглубь сознание, что он совершенно безоружен, что он служит интересам врага, что он должен заставлять себя мириться с этим, ни на секунду не приостанавливало своей разрушительной работы.

Во время полета он не думал о Тесленко. Но в его сознании намертво врубились слова Земцова: "Заукель расстреливает хороших летчиков, если у него возникнет хоть тень подозрения, что они способны пойти на таран". Последние сутки он жил под тяжестью этого приговора. Понял или не понял Заукель, что сержант шел на таран? Он не знал, увидит ли сержанта, вернувшись из полета. Тесленко ожидал его у ворот. Было видно, что он сильно переволновался, хотя и старался казаться равнодушным. Грабарь глубоко вздохнул.

- Вы здорово водили его за нос, - сказал Тесленко, хмурясь.

Капитан внимательно поглядел на него. "Кажется, он понял, - подумал он. Ей-Богу, понял! Молодец!"

- Я старался выяснить, на что они способны, - сдержанно пояснил Грабарь, Ведь это только начало.

- Вы очень рисковали...

- Нет, - возразил капитан. - Риск был небольшой... На первый случай тебе три совета. Начинай разбег, как только немец окажется над сломанной опорой за аэродромом. Больше на него можешь не обращать внимания: ты выйдешь ему в хвост где-то на линии "конец рощи - стог". В любом затруднительном случае уходи на солнце. И последний: держись к немцу как можно ближе. Где угодно вертись возле него, хоть перед самым носом, но только как можно ближе. Тогда, вместо того чтобы прицелиться, у него будет только одна забота: как бы от тебя отвязаться.

- Но зачем вы сами все время уходили в сторону? - спросил Тесленко.

- Пытался выяснить возможности "фокке-вульфа", - сказал Грабарь. - Тебе делать этого не советую: У него очень плотный огонь, даже небольшая ошибка может стоить жизни. К тому же эти самолеты, видимо, сильно модернизированы по сравнению с теми, с которыми я встречался раньше: на вираже этот почти не отставал от меня. Я не знаю, в чем здесь дело, но разница не превышает двух секунд. Да и то нужно прилагать все усилия. Но на вертикалях этот самолет ведет себя как утюг. На вертикалях обставить его почти ничего не стоит. Учти это. Он хотел, чтобы у Тесленко хоть на первых порах было преимущество. Сержанту нужно было дать время освоиться с их новым положением, помочь продержаться, Он потер ладонью лоб.

- Да, вот еще что, - вспомнил он. - Немцы, сами того не зная, дали нам еще один козырь. Наши машины полупустые, поэтому значительно легче немецких. А это - дополнительная скорость и маневр. Тесленко кивнул.

- Понял.

Капитан видел, что мальчишка превращается в мужчину. Но ломка шла трудно и болезненно.

- Главное - не теряй голову, не дай себя сбить, жди.

- Программа-минимум...

- Хорошо хоть она есть. Тесленко помялся, потом вытащил из кармана сигаретку.

- Вот... у ребят выпросил.

Грабарь кивнул и разделил сигаретку пополам. Они закурили.

Глава восьмая

1

Надежда Грабаря сблизиться с майором Земцовым исчезла так же быстро, как и появилась.

Вечером майора вызвали на полеты. Тот поднялся, шагнул за эсэсовцем. Потом остановился в нерешительности посреди барака, потер лоб, будто силясь что-то вспомнить. Несколько секунд он стоял неподвижно, наконец его взгляд задержался на Тесленко.

- Ты хотел узнать... - проговорил он, но сразу же оборвал фразу. Впрочем, это неважно. - Он подошел к Грабарю и торопливо, словно смущаясь, сунул ему руку: - Прощайте, капитан!

Это было настолько неожиданно, что Грабарь не вдруг сообразил, чего Земцев от него хочет. Он замешкался, неловко притронутся к его руке, но Земцев уже повернулся, и капитан сказал ему в спину, с опозданием:

- До свидания, майор! Будьте осторожны! Тот не оглянулся.

- Что это с ним? - спросил Тесленко с недоумением,

- Не знаю. Что-то он не в себе. Грабарь проводил Земцова тревожным взглядом, шагнул было вслед, но потом остановился. Что, собственно, случилось? Земцев вел себя необычно, странно попрощался? Так в их положении это и не удивительно, все нервничают перед полетами...

Капитан опустился на нары. Но какое-то смутное беспокойство не оставляло его.

Спустя несколько минут после ухода майора Грабарь поднялся и направился к двери. Вслед за ним шагнул и Тесленко.

Все эти дни стояла теплая безоблачная погода. И сейчас на небе не было ни облачка, вокруг не шевелилась ни одна травинка. Не слышно было шума, лязга железа в ангаре, грохота моторов. Все вокруг словно замерло.

Грабарь остановился за бараком, прижмурил глаза и вдруг с болезненной отчетливостью увидел себя за околицей Пружан на родной Могилевщине. Коровы уже пришли в деревню, их загнали в хлевы, и хозяйки закончили дойку. После этого в деревне, на полях наступает удивительная, ни с чем не сравнимая тишина. В эти несколько минут не слышно ни звука Родькиной берестяной трубы, ни мычания коров, ни говора, ни звона ведер у колодцев, ни стука топора. Коровы удовлетворенно посапывают и ждут, когда их напоят, женщины цедят в хатах молоко, ребятишки вертятся здесь же, мужики подстилают на ночь скоту солому... Это были удивительно покойные несколько минут счастья, заканчивавшиеся обычно переливчатой руладой берестяной трубы пастуха, как бы подводившей итог трудовому дню. Зачихал мотор.

Грабарь вздрогнул, открыл глаза. Слева, из-за рощи, ломая тишину, выполз самолет. Покачиваясь, он побежал к началу взлетной полосы. Мотор взвыл на самых высоких оборотах. Звук стал оглушительным и вдруг начал оседать, как всегда бывает перед стартом, когда кажется, что он вот-вот обернется, не выдержав собственного напряжения. Машина сначала медленно, потом все увеличивая спорость, пошла на взлет.

Переход от одного видения к другому отозвался и груди капитана гнетущей болезненной тоской. Как давно то было! И как неправдоподобно по сравнению с том, что его окружает сейчас!

- Товарищ капитан, смотрите, он ушел раньше! - проговорил Тесленко.

Действительно, немецкого самолета еще не было видно, а Земцев уже взмыл в небо и, набирая скорость, прошелся над аэродромом. Вслед за тем он сделал горку и пополз вверх. Машина со звоном ввинтилась в голубизну. Над аэродромом появился "мессершмитт". Ни Грабарь, ни Тесленко не ожидали того, что произошло буквально в следующую секунду.

"Мессершмитт" пронесся над советской машиной и вдруг, почти перерезанный надвое, сложился и полетел вниз.