Обменные курсы - Брэдбери Малькольм Стэнли - Страница 80

– Что-то не так? – спрашивает Петворт.

– Вы не говорите по-нашему? – произносит офицер.

– Нет. Почти не говорю.

– Да, кое-что не так. -Что?

– Вы не знаете? Вы нарушили правила.

– Какие правила?

– Вот. – Офицер лезет в чемодан и вытаскивает стеклянный графин, который Петворт купил в магазине «МУГ». – Нельзя вывозить.

– Нельзя? – переспрашивает Петворт.

– Нельзя. – Офицер подносит графин к лицу, как будто изучает качество стекла, и, словно нечаянно, хоть и не похоже, что это нечаянно, графин выскальзывает из его рук и разбивается. Осколки сложной, элегантной конструкции лежат на полу; Петворт на них смотрит.

– Вы не знали, что это запрещено? – спрашивает офицер.

– Не знал, – говорит Петворт. – Виноват.

– Будете знать, когда поедете снова, – замечает офицер и уходит в свой кабинет.

А Петворт идет дальше, в зальчик, где измотанные и явно поубавившиеся в числе пассажиры вытирают платками лоб и ждут рейса на Лондон. Здесь есть жесткие кресла и даже магазинчик дьюти-фри, в котором продают водку и ротьвитти, ручную вышивку и стеклянные графины, подозрительно похожие на тот, что две минуты назад разбился на донаьійіі. Однако это всё не занимает Петворта, потому что окна зала затянуты сеткой, сквозь которую виден аэродром, синие автобусы, цистерны, выстроенные в ряд самолеты. Один из них в раскраске «Бритиш Эруэйз», старенький «Трайдент», британский флаг на хвосте несколько облупился, и все равно Петворт мечтает оказаться внутри. Однако приходится ждать, ждать долго, пока остальные пассажиры проходят таможню. Потом, внезапно, зеленая стюардесса встает у запертой двери и берет микрофон.

– Внимание, слибоб, – говорит она. – Скоро начнется посадка на самолет компании «Бритиш Эруэйз» в Лондон. Для безопасности хозяевам следует взять все багажи, включая ручную кладь, и поместить на тележку перед погрузкой в автобус. Брать багажи в самолет не разрешается.

Она открывает дверь. Петворт выходит, сбрасывает бремя багажа на тележку и заходит в синий автобус. Вскоре они уже едут по бетону к «Трайденту». Петворт поднимается по трапу, в салоне невидимый магнитофон играет почему-то старую американскую песню про тоску по дому. «Здравствуйте, сэр», – говорит по-английски приветливая стюардесса в знакомой форме. «Сюда, пожалуйста», – говорит другая, ведя его к креслу 21D.

– Спасибо, – отвечает Петворт, садясь. – Спасибо большое.

Он пристегивается и, перегнувшись через пассажира в кресле 21 E, смотрит в толстую миску иллюминатора. Совсем близко, на бетонированной площадке, стоят несколько регулировщиков с флажками и толпа вооруженных людей в плащах и сапогах. За ними самолеты, а дальше дощатое здание аэропорта с плотно закрытыми дверями, на которых написано «ОТВАТ». На крыше стоят и машут люди, женщины в просторных ситцевых платьях, мужчины при воскресном параде, хотя вообще-то сегодня суббота. Иллюминатор мутный после полета, трудно оценить расстояние или различить знакомые лица, но Петворту кажется, что одна из машущих женщин, высокая, в сером, это Марыся Любиёва. Мужчин больше, чем женщин, они практически неотличимы, хотя один, в самом конце толпы, вполне может быть доктором Плитпловым, если, конечно, это не обман зрения. Однако, сколько ни всматривайся, никто не похож на блистательную, одетую в батик магическую реалистку Катю Принцип. За деревьями, окружающими аэродром, торчит золоченая маковка церкви, а за ней, как хорошо известно, город с его гостиницами и барами, музеями и соборами.

А здесь салон. На переборке горят надписи «ПРИСТЕГНУТЬ РЕМНИ» и «НЕ КУРИТЬ». Слегка пахнет моющим средством, хотя никто не потрудился выбросить мусор из карманов на креслах и окурки из пепельниц. Петворт достаточно стар, чтобы помнить дни, когда британские пилоты носили звучные фамилии Харди, Фробишер или Севидж, а у стюардесс были свежие молодые лица. Увы, все меняется, и сегодня на борту БЭ231 у стюардессы, которая проверяет, хорошо ли Петворт пристегнут, прыщи.

– Ну, леди и джентльмены, с вами говорит командир экипажа капитан Смит, – раздается из динамика. – Нам пока не дают разрешения на вылет; значит, что-то надо уладить. Мы бы подали вам напитки, но местные правила это не разрешают. Позвольте представить нашего стюарда, мистера Мэггса, и наших замечательных стюардесс Бэбс и Шерлин. Будем надеяться, что задержка ненадолго и мы скоро поднимемся в воздух.

– Ну разве не типичная Слака? – спрашивает пассажир, который сидит между Петвортом и окном, на месте 2IE. Этот субъект в костюме и полосатом галстуке, от которого сильно пахнет ротьвитти, кажется Петворту знакомым; и впрямь, он очень похож на попутчика, которого солдаты вывели из самолета две долгих недели назад. – Запускают вас в салон, чтобы потом снова вывести. Создают ложное чувство безопасности. Я это видел, поверьте, видел. Пятьдесят человек заходят в самолет, только сорок улетают. Я здесь часто бываю, я продаю скальпели.

– Вот как? – спрашивает Петворт.

– О да, – отвечает попутчик. – Одна из тех областей, в которых тут уважают наши британские ноу-хау.

– Неужели?

– Интересная работа. Я люблю путешествовать. Одна беда, тут совершенно не умеют вести дела. Например, невозможно найти человека, который и впрямь уполномочен что-то купить. Отлично проводите время, сидите в кафе, пьете кофе и бренди, а потом выясняете, что говорили совсем не с тем. Они несколько неуловимы, если вы понимаете, о чем я.

– Да, понимаю, – говорит Петворт.

– Ой, смотрите, – попутчик стучит по иллюминатору, – вот из-за чего вся эта суматоха.

Петворт тянет шею: к самолету в окружении вооруженных людей идут двое, один несет чемодан. Они исчезают под крылом, снова подъезжает трап, слышны шаги по ступеням и в дальнем конце салона. Петворт поворачивается: по проходу идет мужчина в безупречном костюме, с зонтом, и женщина в зеленой соломенной шляпе с цветами.

– Ой, какая прелесть! – восклицает дама. – Это же душка Энгус! Ты позволишь мне сесть рядом?

– Ну, леди и джентльмены, получено разрешение на вылет, – звучит голос капитана Смита. – Мы летим в Хитроу с посадкой во Франкфурте. Остановка короткая, просим тех, кто не выходит, оставаться на местах. Не могу сообщить время прилета, в Хитроу по-прежнему небольшие проблемы, нас могут направить в другой аэропорт. Я буду информировать вас по мере поступления информации.

Моторы ревут, самолет едет сперва медленно, потом все быстрее и быстрее.

– Слава богу, – говорит человек, который продает скальпели, на месте 21Е.

– Возьми меня за руку и держи очень крепко, – говорит Баджи Стедимен с места 21С. – Я никогда не понимала, почему самолеты внезапно взмывают в воздух, хотя, по идее, должны катиться дальше.

Однако самолет и впрямь отрывается от земли и летит все выше и выше над полиэтиленовыми парниками и золоченой маковкой.

– Для вас задержали рейс, – говорит Петворт. – Это дипломатическая привилегия?

– Да, наверное, – отвечает Баджи, по-прежнему крепко стискивая его руку. – Нас выдворили из страны. На мой взгляд, очень культурно.

Убираются шасси, внизу, в дымке, типовые многоэтажки, странная паутина улиц, движущиеся розовые трамваи, центральная площадь Пляшки Пъртыіі, замок Влама на скале. Надписи на переборке гаснут. Петворт свободной рукой достает сигарету и чиркает зажигалкой, думая о портфеле в багажном отделении, об истории Дурака, о странном мире, над которым они летят.

– Выдворили? – переспрашивает он. – Надеюсь, это никак не связано с…

– Разумеется, – говорит Баджи, – все первым делом думают, что это из-за меня. Из-за моего необузданного нрава. Нет, я тут абсолютно ни при чем. Я чиста, как свежевыпавший снег.

Внизу несутся облака, тем не менее можно различить оранжевые выбросы ТЭЦ, приземистый, словно обезглавленный, собор, вышедшую из берегов реку.

– А в чем же дело? – спрашивает Петворт.

– Да все Феликс, – отвечает Баджи, по-прежнему стискивая его руку. – Сделал что-то с каким-то крестьянином.