Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 422

И затем я подошел, и она пошла сзади, но у меня не было в то время жилища, где я согласился бы встретиться с такой, как она. А Муслим ибн аль-Валид [421] был моим другом, и у него было хорошее жилище, и я направился к нему. И когда я постучал в ворота, он вышел, и я приветствовал его и сказал:

"Для подобного времени приберегают друзей!" А он ответил мне: "С любовью и удовольствием! Входите!"

И мы вошли и увидели, что Муслим ибн аль-Валид в денежном затруднении, и он дал мне платок и сказал: "Отнеси его на рынок и продай и возьми, что нужно из кушаний и другого!"

И я поспешно отправился на рынок и продал платок и взял то, что было нам нужно из кушаний и прочего, а потом вернулся и увидел, что Муслим уже уединился с этой женщиной в погребе. И когда Муслим услышал меня, он подскочил ко мне и воскликнул: "Да воздаст тебе Аллах тем же, о Абу-Али, за ту милость, которую ты мне оказал, я да встретит тебя его награда, и да сделает это Аллах добрым делом из твоих добрых дел в день воскресения".

А потом он принял от меня кушанья и напитки и закрыл ворота перед моим лицом. И слова его разгневали меня, и я не знал, что делать, а он стоял за воротами и трясся от радости. И, увидав меня в таком состоянии, он сказал: "Ради моей жизни, о Абу-Али, кто это произнес такой стих:

Спал я с нею, товарищ мой спал поодаль,

Телом чистый, но сердцем он осквернился".

И мой гнев на него усилился, и я отвечал: "Это тот, кто сказал такой стих:

Это тот, кто раз тысячу был рогатым,

Чьи рога возвышаются над Манафом" [422].

И потом я принялся его ругать и бранить за его безобразное дело и малое благородство, а он молчал и не говорил, а когда я кончил его бранить, он улыбнулся и сказал: "Горе тебе, дурак! Ты вступил в мое жилище, продал мой платок и истратил мои деньги. На кого же ты сердишься, о сводник?"

И он оставил меня и ушел к женщине, а я сказал: "Клянусь Аллахом, ты прав, относя меня к дуракам и сводникам!" И потом я ушел от его ворот в великой заботе, и ее след остается новым в моем сердце до сегодняшнего дня. И я не получил той женщины и не слышал о ней вестей".

Рассказ ОБ ИСХАКЕ МОСУЛЬСКОМ И ДЕВУШКЕ

Рассказывают, что Исхак, сын Ибрахима Мосульского, говорил: "Случилось так, что мне наскучило постоянно быть во дворце халифа и служить там, и я сел верхом и выехал утром, и решил объехать пустыню и прогуляться, и сказал моим слугам: "Когда придет посланный от халифа или кто другой, скажите ему, что я с утра выехал по одному важному делу и что вы не знаете, куда я уехал".

И потом я отправился один и объехал город, а день был жарким, и я остановился на улице, называемой аль-Харам..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста восьмая ночь

Когда же настала четыреста восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Исхак, сын Ибрахима Мосульского, говорил:

"И когда день стал жарким, я остановился на улице, называемой аль-Харам, чтобы поискать тени от солнечного зноя, а у дома было широкое крыло, выступавшее на дорогу. И не прошло много времени, как подошел черный евнух, который вел осла, и я увидел на нем девушку, ехавшую верхом, и под нею был платок, окаймленный жемчужинами, и одета она была в роскошные одежды, дальше которых нет цели. И я увидел у девушки прекрасный стан, и томный взор, и изящные черты и спросил про нее кого-то из прохожих, и мне сказали, что это певица. И любовь привязалась к моему сердцу, когда я посмотрел на нее, и я не мог усидеть на спине моего животного. И затем девушка въехала во двор дома, у ворот которого я стоял, и я принялся размышлять о хитрости, которая привела бы меня к ней. И пока я стоял, вдруг приблизились два человека - прекрасные юноши, и попросили разрешения войти, и хозяин дома им позволил, и они спешились, и я тоже спешился и вошел вместе с ними, и юноши подумали, что хозяин дома меня позвал. И мы просидели некоторое время, и нам принесли кушанье, и мы поели, а затем перед нами поставили вино. После этого вышла невольница с лютнею в руках и запела, а мы стали пить. И я поднялся, чтобы удовлетворить нужду, и хозяин дома спросил про меня тех двух людей, и они сказали ему, что они меня не знают, и тогда хозяин дома воскликнул: "Это блюдолиз, но он приятен видом! Обходитесь с ним хорошо!"

И потом я пришел и сел на свое место, и невольница запела нежную песню и произнесла такие два стиха:

"Скажи газели, которая не газель совсем,

И теленочку насурмленному - не теленок он!

Кто с мужчиной любит один лежать, тот не женщина,

Кто, как дева, ходит, поистине не мужчина тот".

И она исполнила это прекрасным образом, и присутствующие выпили, и пение им понравилось. И затем девушка спела несколько песен с диковинными напевами, и пропела, между прочим, песню, сложенную мной, и она произнесла такие два стиха:

"Разоренная ставка

Ее бросил любимый:

Одинока она без них,

Опустела, исчезла".

И вторую песню она исполнила лучше, чем первую. И потом она спела еще несколько песен на диковинные напевы из старых и новых, и среди них была песня, сложенная мною с такими стихами:

"Тем скажи, кто ушел, браня,

И далек, сторонясь тебя:

"Ты добился того, чего

Ты добился, хоть ты шутил!"

И я попросил ее повторить эту песню, чтобы исправить ее, и ко мне подошел один из тех двух людей и сказал: "Мы не видели блюдолиза более бесстыдного, чем ты. Ты не довольствуешься тем, что приходишь незваный, ты еще пристаешь с просьбами! Оправдывается поговорка: "Он блюдолиз и пристает с просьбами".

И я потупился от стыда и не отвечал ему, и его товарищ стал удерживать его, но он не отставал от меня. А потом все встали на молитву, и я отступил немного и, взяв лютню, подвинтил колки и хорошо настроил ее, и вернулся на свое место и помолился с ними. А когда мы кончили молиться, тот человек вернулся ко мне с укорами и упреками и упорно задирал меня, а я молчал. И невольница взяла лютню и стала ее настраивать, и что-то показалось ей подозрительным. "Кто настроил мою лютню?" - спросила она. И ей сказали: "Никто из нас не настраивал ее". И она воскликнула: "Нет, клянусь Аллахом, ее настроил человек искусный, выдающийся в этом деле, так как он поправил струны и настроил ее, как настраивает знающий свое искусство". - "Это я настроил ее", - сказал я невольнице. И она молвила: "Заклинаю тебя Аллахом, возьми ее и сыграй что-нибудь!"