Тысяча и одна ночь - Автор неизвестен - Страница 880

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Девятьсот шестьдесят четвертая ночь

Когда же настала девятьсот шестьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда жена купца сказала ему эти слова, он ответил ей: "Это от страха людского глаза, так как я люблю моих детей, а любящий сильно ревнив, и отличился тот, кто сказал:

Ревную тебя к себе самому, и к взорам

Моим, и к тебе, и к бегу часов, и к месту.

Когда б тебя вложил я в мои очи,

Вовек мне близость бы не надоела.

И если б каждый день мы были вместе,

До воскресенья дня, - мне было б мало".

И жена его сказала ему: "Положись на Аллаха! Не будет беды с тем, кого хранит Аллах! Возьми его с собой сегодня в лавку". И она одела мальчика в платье из роскошнейших одежд, и он стал искушением для взирающих и огорчением для сердец влюбленных. И отец взял его с собой и отправился с ним на рынок. И всякий, кто видел мальчика, пленялся им, и подходил к нему, и целовал ему руку, и приветствовал его. А его отец ругал людей за то, что они шли за ним следом, чтобы поглядеть на его сына. И некоторые люди говорили: "Это" солнце взошло и засияло на рынке". А другие говорили: "Место восхода луны - в такой-то стороне". Другие же говорили: "Появился серп луны праздника над рабами Аллаха" [669]. И все они намекали на мальчика словами и желали ему блага, и его отца охватил стыд из-за слов людей, но он не мог никому из них запретить говорить и стал ругать мать Камар-аз-Замана и проклинать ее, так как это она была причиной выхода мальчика.

И отец Камар-аз-Замана обернулся и увидел, что люди толпятся за ним и перед ним, когда он идет. И наконец они дошли до лавки, и Абд-ар-Рахман отпер лавку, и сел, и посадил перед собой своего сына. И, посмотрев на людей, он увидел, что они запрудили дорогу, и всякий, кто проходил мимо, вперед или назад, останавливался перед лавкой, и смотрел на это красивое лицо, и не мог от него оторваться. И все люди, мужчины и женщины, были согласны в этом и произносили слова сказавшего:

"Ты создал красоты, чтоб нас испытать,

И нам ты сказал: "О рабы, меня бойтесь!"

Прекрасен ты сам и прекрасное любишь

Твоим ли рабам да в меня не влюбиться?"

И когда купец Абд-ар-Рахман увидел, что люди толпятся вокруг его сына, и мужчины и женщины стоят рядами, уставившись на мальчика, он смутился до крайности и впал в недоумение, не зная, что делать. И не успел он опомниться, как подошел к нему, со стороны рынка, дервиш из странников, на котором было облачение праведных рабов Аллаха, и приблизился к мальчику и начал произносить стихи и проливать обильные слезы. И, увидев, что Камар-аз-Заман сидит, подобный ветви ивы, растущей на куче шафрана, он пролил слезы из глаз и произнес такие два стиха:

"Увидел я трость на куче камня.

Как месяц она, когда он блещет.

"Как имя?" - спросил. Он молвил: "Лу-лу".

Я крикнул: "Мне! Мне!" Он молвил: "Нет! Нет!" [670]

И затем дервиш стал не спеша подходить, поглаживая рукой свои седины. И толпа расступилась из почтения к нему, и когда он увидел мальчика, его ум и взор были ошеломлены, и к нему подошли слова сказавшего:

И вот красавец этот где то раз стоял,

В лице его светился месяц праздника,

И вдруг к нему почтенный подошел старик

Походкою неспешной он нарочно шел,

На нем следы виднелись строгой жизни.

Прошел ночей и дней он испытанья, запретное узнал и то, что можно.

И женщин и мужчин любил он страстно,

И тонким сделался, как зубочистка

Костями стал он, что покрыты кожей.

В искусстве этом был он истым персом,

И старец юношей ему казался,

В любви же к женщинам он был узритом,

Но в отраслях обеих был он сведущ.

И Зейнаб или Зейд - не различал он.

Любил красавиц он, любил их страстно,

Рыдал в кочевье, плакал над следами,

Сочтешь его, охваченного страстью,

Ты веткой, что качается от ветра.

Ведь твердость свойственна одним лишь скалам.

В искусстве страсти опытен был старец,

Внимателен и зорок в этом деле.

И трудное и легкое прошел он,

С оленем и с газелью обнимался.

Любя седых и безбородых равно.

И дервиш подошел к мальчику и подал ему стебель базилика. И отец мальчика положил руку в карман и, вынув несколько дирхемов, сказал: "Возьми свою долю, о дервиш, и уходи своей дорогой".

И дервиш взял у него дирхемы, и сел на скамью в лавке, перед мальчиком, и начал смотреть на него и плакать, испуская непрерывные вздохи, и слезы его были точно полноводные ручьи, и люди смотрели на него и порицали его, и одни говорили: "Все дервиши развратники". А другие говорили: "У этого дервиша от любви к мальчику в сердце пожар".

Что же касается до его отца, то, когда он увидел эти обстоятельства, он встал и сказал: "Выходи, о дитя мое, мы запрем лавку и уйдем домой. Не подобает нам в сегодняшний день покупать и продавать. Аллах великий пусть воздаст твоей матери за то, что она с нами сделала. Это она была причиной всего этого. О дервиш, - сказал он потом, - выходи, я запру лавку".

И дервиш вышел, и купец запер лавку, и взял своего сына, и пошел. И дервиш следовал за ним, вместе с людьми, пока они не дошли до дому, и мальчик вошел в дом, и купец обернулся к дервишу и спросил его: "Что ты хочешь, о дервиш, и почему это, я вижу, ты плачешь?"

"О господин, - сказал дервиш, - я хочу быть "твоим гостем сегодня вечером. Ведь гость - гость великого Аллаха". - "Добро пожаловать гостю Аллаха, - сказал купец, - входи, о дервиш..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Девятьсот шестьдесят пятая ночь

Когда же настала девятьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда дервиш сказал купцу, отцу Камар-аз-Замана: "Я гость Аллаха", купец ответил ему: "Добро пожаловать гостю Аллаха! Входи, о дервиш". А про себя купец сказал: "Если этот дервиш влюбился в мальчика и потребует от него мерзости, я обязательно убью его сегодня ночью и скрою его могилу, а если в нем нет разврата, то пусть гость съест свою долю".