Пелевин и поколение пустоты - Полотовский Сергей - Страница 21

Но у продвинутых пользователей Китай котировался высоко – как страна-производитель знатного гонконгца Брюса Ли, шаолиньских монахов и вековой даосской мудрости. Пелевин был пользователем продвинутым изрядно, поэтому тема Китая активно играла у него еще в 1991-м – в рассказе «СССР Тайшоу Чжуань. Китайская народная сказка» с зачином: «Как известно, наша вселенная находится в чайнике некоего Люй Дун Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани».

Правда, в истории простого крестьянина из Поднебесной, который с какого-то перепугу очутился в кресле правителя советской империи, Китай не более чем ширма, из-за которой выглядывает простодушный посторонний. Вся культурная специфика относится к осени Советского Союза.

Рассказ 1999-го «Нижняя тундра» гораздо более китайский, хотя и здесь автор склонен использовать экзотический антураж, односложные имена и прочую тигрово-драконью машинерию прежде всего для сатиры на современную Москву с клофелинщицами у Курского вокзала.

Китайские мотивы есть и в «Чапаеве и Пустоте» (1996), и в «Generation “П”» (1999) – наиболее популярных пелевинских вещах. Сам Пелевин свое отношение к родине Конфуция и фальшивых кроссовок сформулировал на семинаре, который он провел в Токийском университете 26 октября 2001 года, свидетельство о чем сохранилось в стенограмме выступления:

«В Китай влечет очень много всего. Я очень люблю древнюю китайскую литературу. Очень многие направления человеческой мысли, которые меня всерьез занимают, возникли там… Мне кажется, что у этой страны огромное будущее. Там чувствуешь прошлое и будущее и стоишь как бы на сквозняке, который дует из одного места в другое. К тому же каждый пятый человек на Земле – это китаец».

Можно сказать, что в его книгах китайское уступает по индексу цитирования только американскому. Все-таки английский Пелевин знает достаточно хорошо, чтобы жонглировать словами и продуцировать кросскультурные каламбуры, а ни мандаринский, ни кантонезский в таком совершенстве не освоил. Хотя кое-какие слова он не мог не выучить в своих китайских путешествиях.

Ритрит молчания

«Слову “хуй” я, конечно, научил его первым делом, – рассказывает синолог Бронислав Виногродский. – “Хуй” в китайском записывается разными иероглифами и имеет много значений: возвращаться, собрание, соединение, оборот…»

Виногродский – виднейший китаевед и переводчик. В 1997-м он вместе с Михаилом Баевым открыл в переживавшем тогда смену владельцев и ремонт московском саду «Эрмитаж» тематический «Клуб чайной культуры» с фонарями, шкафчиками и столами из древесных корней. В конце 1990-х в число завсегдатаев клуба входил и Пелевин.

После нескольких лет общения возникла идея экспедиции в Китай, тура по даосским монастырям. В памятную поездку начала двухтысячных отправились четверо: кроме Виногродского и Пелевина поехали два легких на подъем художника – Африка (Сергей Бугаев) и Гермес Зайгот. По словам последнего, в основном ездили по старым даосским монастырям в провинции Сычуань.

«В некоторых останавливались на три-пять дней, – вспоминает Гермес Зайгот. – В длительном путешествии важно подобрать правильную команду. Потому что тут спадают все маски. Одна комната, один туалет. Одно коллективное бессознательное тело. В такой ситуации люди вскрываются».

Как же вскрылся Пелевин? Сергей Бугаев отказался комментировать поездку. А Виногродский и Зайгот приводят один характерный эпизод, произошедший неподалеку от горы Цинчэншань, в районе плотины Дуцзянъянь. Однажды, проснувшись утром в монастыре, путешественники обнаружили на столе записку: «Я, Виктор Пелевин, начинаю трехдневный ритрит молчания. Просьба меня не беспокоить. Все вопросы в письменном виде».

«Кто разрешал залезать ко мне в голову?»

Ритрит, или обет молчания, – нормальная буддийская практика. Люди могут не говорить годами, к вящему удовольствию окружающих. Однако товарищи пелевинское решение не оценили.

«Обычно ритрит устраивают в более уединенных местах, не с коллективом в совместном путешествии, – недоумевает Гермес Зайгот. – И ритрит заключается не в том, чтобы просто не говорить. Это еще и остановка внутреннего диалога. А если он продолжается, то зачем это?»

Аналогичного мнения придерживается и начальник экспедиции Виногродский. Он вообще остался не в восторге от попутчика-писателя: «В быту он не компанейский, с ним не очень приятно ездить. А этот обет молчания – просто смешно. Он нас всех достал, потому что внутри-то он пищал, как сорока».

Гермес предлагает неожиданное развитие сюжета о ритрите: «Так вот он молчит, мы едем в новый монастырь. И тут он видит фуникулер. Ну и он пошел на фуникулер вместо общения с просвещенными».

Пелевин – сочинитель, придумщик, преобразователь. Прежде всего – фиксатор действительности с блокнотом или электронным записывающим устройством в кармане. Попутчик в любом случае не из легких. Тем не менее впечатления у Гермеса Зайгота остались в целом позитивные.

«Витя – человек очень интересный и в душе тонкий и нежный, – говорит он. – Внешние проявления – это форма защиты. Мы однажды сидели в одном монастыре. Дошли уставшие. Пришли, сидим. Я стал медитировать, и абсолютно случайно я попадаю в голову Вити Пелевина и так спокойно блуждаю. Мне интересно, хорошо, приятно, удивляюсь иногда. Вдруг в какой-то момент – а Витя рядом со мной сидел – он так встрепенулся, напрягся и говорит: “Гермес, кто тебе разрешал залезать ко мне в голову?” И головой так меня боднет достаточно сильно. Такие вот вещи могут происходить только с действительно очень тонкими, раскрытыми людьми».

Виногродскому запомнились меткие писательские замечания. «Он, несомненно, ярко остроумен, – говорит он. – При этом он не то что шутит, но периодически выдает чеканные выражения, которые стоит записывать. Например, “бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но нам, тараканам, это похуй”».

По словам и Виногродского, и Зайгота, затем Пелевин провел в Китае год в даосском монастыре. «Вернувшись оттуда, он сказал мне удивительную фразу, – говорит Зайгот. – Я ему: “Ну как?” Он говорит: “Ты знаешь, я все понял”. Я: “А что ты понял, Витя?” Он: “Белая стена – это всего-навсего белая стена и ничего больше”. И тогда я понял, что он действительно познал даосскую суть, дзен даосский».

Прости, Слава

Под впечатлением от первой поездки Пелевин напишет «Числа» (2003) и «Священную книгу оборотня» (2004). В «Числах» фигурирует похожий на Виногродского персонаж. Шарж сложно назвать комплиментарным.

Герой «Чисел» Степа начинает пить зеленые чаи, их приносят из «расположенной на территории парка Горького конторы со странным названием “ГКЧП”».

В другом месте описано, что у Простислава имелась большая коллекция буддийского порно, «стрейт» и «гей» – от стандартной эта порнография отличалась только тем, что все действие происходило в горящем доме – что символизировало недолговечную земную юдоль.