Палм-бич - Бут Пат - Страница 89

– 0-о-ох! Господи! – услышала она чье-то восклицание – вполне возможно, свое собственное.

Кристи резко села, шлепнувшись о доски пола, в безнадежной попытке скрыть очевидное, однако на происходившем внутри нее это никак не сказалось. Там все уже жило своей собственной жизнью. И ничто не могло на это повлиять. Там, в бархатных глубинах, оно правило бал, вовсю наслаждаясь этим ужасным моментом, распевая свою сумасшедшую и прекрасную песню. Охваченная безумной дрожью, которую она не способна была контролировать, Кристи покоилась на мягком ложе облака неловкого восторга, хозяйкой принимая нежданного гостя. Невидимый и тайный, он прожил свой краткий миг вселенского времени эгоистично, самоуверенно и без стыда. Потом наконец исчез, не оставив после себя ничего, кроме следа в памяти и… более явного, расползающегося по розовой материи, которая скрывала ее пульсирующую плоть от внешнего мира, – влажного свидетельства желания.

Когда Кристи открыла глаза, прямо на нее был устремлен взгляд Скотта. Это станет их первой общей тайной. Но далеко не последней.

Целых три четверти века «Парамаунт» был одним из символов Палм-Бич. Сначала театр, потом в течение долгих лет единственный кинотеатр города, он впал в ветхость в шестидесятые и семидесятые годы. Но теперь он вернулся, восстановленный в своем прежнем великолепии. В мерцающем отблеске экрана невозможно было не разглядеть беззаботного обожания, которое просто излучало лицо Кристи. Как и миллиард девчонок до: нее, она украдкой протянула руку к соседнему мягкому креслу и ласково вложила ее в ладонь Скотта. Пролетевшие три восхитительные короткие и бурные недели почти совсем лишили ее твердости. Она знала, что скоро сдастся. Может, сегодня вечером. Может, завтра. Она не была влюблена, она была одержима. Это была великая страсть, безрассудное и романтичное увлечение юности, трепетное, величественное и пугающее силой своей и властью. Один за другим гасли путеводные огни ее прежней жизни, меркнущие в ярких лучах ослепительного видения – соединения души и тела в желанных объятиях сливающейся плоти, чему она до сих пор сопротивлялась. Может быть, чуть позже это случится. На залитом лунным светом пляже, куда он собирался пойти с ней после кино. Да все равно. От защитного щита из прочных моральных устоев, о котором всему свету заявляла надпись на ее наружной повязке, уже почти ничего не осталось. Скоро это поношенное одеяние уже не сможет уберечь ее от нее самой, и она обретет свободу, свободу чувствовать, свободу наслаждаться, свободу требовать и желать.

Она взглянула в его красивое лицо, отказываясь видеть в нем жестокость и предпочитая толковать ее признаки как свидетельство своенравной силы юности. Скотт позаботится о ней в момент ее слабости. Он будет знать, что делать. Он ее не подведет. Господи, она боготворила его. Никогда ей не приходилось встречать такого существа, никогда, в том ее учтивом и правильном мире, где все было предсказуемо и безопасно. Скотт, с его легким смехом и дерзкими глазами, словно выходец из потерянной Атлантиды, явился к ней из морской воды. Все его чувства были живыми, полными энергии, они никогда не возникали как реакция на какое-то внешнее раздражение. На первом месте у него, конечно, стояли занятия серфингом и целеустремленное влечение к совершенству, которое было с этим занятием связано. Кристи, всегда окруженная друзьями, которые изо всех сил изображали скуку, находила эту страсть самым большим его плюсом. Она и прилагавшееся к ней тело, эта богоподобная внешняя оболочка, которые были инструментами его власти над волнами.

Но это было еще не все. Имелись еще неотесанные друзья с материка и совсем уж темные места, куда он водил се в поздние часы, когда степенный Палм-Бич давно спал. В сумрачных барах Старого Окичоби и «веселых» кварталов Ривьеры Кристи широко раскрытыми глазами впервые смотрела на бьющую ключом жизнь другой части города. Кристи вдруг оказывалась в самой середине Дантова ада, но рядом с ней находился Скотт, и она чувствовала себя там в такой же безопасности, как на гладкой скамье Храма Милосердия у Моря. Он знал всех и вовсе не являлся для них неким богатым чужаком, которого с трудом, но терпят. Он был одним из них, легко смеялся их шуткам, веселился их жестам, без труда понимал их жаргон и их предрассудки. А когда в ночной темноте характеры сталкивались, рассудки мутились, и к ней тянулись жадные руки, он так сжимал кулаки и зубы, что до обитателей сумрачного мира быстро доходила неразумность их поведения. Она чувствовала себя средневековой принцессой, опирающейся на руку своего рыцаря, полностью защищенной в самой гуще опасностей. Это было все равно что смотреть из окна на падающий снег, удобно устроившись у пылающего камина.

Несколько дней назад она узнала, кто он, но к этому времени она уже крепко сидела на крючке. Скотт Блэсс. Сын Лайзы Блэсс. Сын врага ее матери. Какое-то время ее мучил вопрос этики. Хорошо ли это по отношению к матери – встречаться с ним? Не обязана ли она принимать участие в вендетте своей матери против старой пассии отца? Светло-голубые глаза, так похожие на ее собственные, предопределили решение. Грехи отцов и матерей не должны касаться детей. Во всяком случае, было видно, что Скотт вовсе не унаследовал ненависти. Он знал, что ее фамилия Стэнсфилд, но это особо не. впечатляло и не отпугивало его. Она, однако, пошла на хитрость. Она не сказала матери, кто ее постоянный поклонник. Во всяком случае, Джо Энн, занятая, как всегда, собой и абсолютно не проявлявшая интереса к другим, и не потрудилась спросить об этом.

Когда они вышли из «Парамаунта» и двинулись по дорожке, Скотт снова взял ее за руку. Он молчал. Ему и не надо было говорить. В теплой, наполненной ароматами ночной тишине они пошли по Семинол-авеню к морю. На песке они разулись и посмотрели на луну, которая вошла в свою третью четверть. Твердый подбородок Кристи подчинился повелению пальца Скотта, в лунном свете глаза ее смотрели прямо в его глаза, а ее теплое, прерывистое дыхание свежим дуновением касалось его лица. Она почувствовала, как губы ее приоткрылись, сухие, словно шумевшие над головой пальмовые листья. Скоро он начнет целовать ее и передаст ей свою влагу, оросит пустыню ее тоски и заставит ее расцвести. Что же там, в глазах этого юноши, которого она так полюбила? Печаль и вызванная одиночеством тоска, смешавшиеся со страстным желанием? Если так, то она готова пойти навстречу всем его желаниям. Она хотела собрать его в единое целое, заполнить брешь в его душе, о которой так красноречиво говорили его глаза, изгнать прочь его одиночество, утолить его голод, щедро подарив ему свое собственное юное тело.

Кристи обняла его за тонкую талию и притянула к себе, ощущая его ошеломляющую твердость и бесстыдно прижимаясь к нему. Но он все еще не целовал ее. Он наблюдал за ней, и непонятные эмоции бушевали, как дикие волны прибоя, за двойной завесой его глаз. Почему же он колеблется?

Потом он придвинулся к ней, нежно, медленно, неотвратимо. Кристи прикрыла глаза и услышала свой собственный стон. Она была готова принять его. Все внимание она сконцентрировала на своих губах. Они первыми соприкоснутся с ним, первыми ощутят его.

Его губы приблизились к ее губам, словно нерешительные незнакомцы, ищущие, вежливые, внимательные, пробующие. Казалось, сначала они остановились рядом, как трепещущая крыльями птичка зависает над раскрывшимся цветком. Потом, сухие и теплые, они прильнули к ее устам. От переполнившего Кристи необычайно тонкого и в то же время мощного чувства по коже ее вверх и вниз побежали мурашки. Кристи чувствовала их своими быстро твердеющими сосками, ощущала упругой кожей тугих бедер, теплой и влажной мягкостью между ног. А потом язык Скотта сделал ее уста своими. Умело и уверенно он проник внутрь, и вырвавшийся у Кристи от этого прикосновения трепетный вздох был красноречивым свидетельством его мастерства. Кристи открыла глаза, и в них устремился водопад звезд, а Скотт уже больше не был нежным. Им двигало нетерпение юношеской страсти, его уста впивались в ее уста, пробовали их вкус, пожирали их, стремились втянуть ее губы, зубы, язык в самое сердце урагана страсти.