Книга без переплета - Гарина Инна - Страница 55

— Что скажешь, девушка?

— Пропусти… что я еще могу сказать?

— Зачем?

— Ну, надо мне! — хмуро сказала Фируза.

— Надо? Это не причина. Видишь ли, милая…

— Сейчас расплачусь, — пригрозила она, и голубые глаза ее действительно тут же наполнились слезами.

— Это не поможет, — сказал стражник. — Если я начну пропускать в преддверие ада каждую плачущую женщину, меня не то что уволят… даже не могу тебе сказать, что со мной сделают. Попробуй все-таки объяснить, зачем тебе туда понадобилось. Возможно, я сочту причину серьезной, хотя ничего тебе не обещаю. Пять минут на размышления…

Тут Ловчий насмешливо хмыкнул, и Фируза неожиданно взорвалась.

— Подите вы все к черту с вашими пятью минутами! — закричала она, вскакивая на ноги. — Я говорю, что мне надо — значит, надо! Я не знаю, зачем! И ничего не могу объяснить. Вы… вы тут все такие крутые, такие умные… а у меня, может быть, предчувствие! Ну, что я могу еще сказать?..

— Предчу-у-увствие, — протянул стражник, сверля ее взглядом. Предчувствия бывают разные. Ну-ка, милая, вытри глаза, успокойся. Сядь пряменько… вот так. И скажи мне — что же такое ты предчувствуешь? Сосредоточься…

Фируза молчала, тихонько всхлипывая. И тут Пэк сказал:

— А вдруг она права?

Огненная ящерка обвела вопросительным взглядом всех присутствующих и нерешительно добавила:

— Мне вот тоже что-то такое сейчас показалось…

Стражник не отвечал, продолжая пристально рассматривать девушку. Она еще раз всхлипнула, шмыгнула носом, подняла голову и посмотрела на него неожиданно твердо.

— Я, может быть, тоже виновата перед Хорасом! Почему Михаил Анатольевич один должен отвечать? В конце концов, брошка была моя!

— Какая брошка? — не понял стражник.

— Какая? Та самая! Без нее он ничего и сделать бы не смог!

Овечкин тоже не сразу понял, о чем она говорит, и недоуменно вытаращил на нее глаза.

— Ну же, Михаил Анатольевич! — сердито сказала Фируза. — Не притворяйтесь дураком. Брошку я вам дала для этого вашего заклятия или кто? Черта с два вы нашли бы что-нибудь другое в этой поганой крепости!

Он еще таращил глаза, когда вдруг залился колокольчиком Пэк, и Ловчий захохотал тоже. Тут и до него дошло, и Овечкин невольно заулыбался.

Один только стражник не смеялся. И когда ему объяснили, о какой брошке идет речь, он даже не улыбнулся. Прищурясь, все смотрел на Фирузу, о чем-то размышляя, и та уже начала снова потихонечку всхлипывать, когда он наконец заговорил.

— Иди, — сказал он неохотно. — Не знаю, в чем тут дело, но чувствую… Под мою ответственность.

И услышав такую крамольную речь, призрачный охотник, как ни странно, только кивнул и вполне миролюбивым тоном предложил немедленно трогаться в путь.

А Михаил Анатольевич похолодел с головы до пят и тут же позабыл о разыгравшейся только что, не вполне для него понятной сцене, поскольку предчувствие скорого конца снова овладело его смятенной душой…

Как выглядели эти ворота между мирами на самом деле, Михаил Анатольевич так и не понял. Они поднялись на ноги, и вдруг все исчезло. Не стало ни поляны, ни костра, ни стражника. Вновь воцарилась неописуемая пустота кругом, с тою лишь разницей, что теперь прямо перед четырьмя путниками маячило блекло-синее свечение в виде облачка неопределенной формы. И в это облачко незамедлительно шагнул Ловчий, сделав приглашающий за собою жест.

— Скорее, — пискнул Пэк, и Михаил Анатольевич покорно шагнул следом за охотником.

Он ничего не почувствовал. Но в следующую секунду уже обнаружил себя стоящим на дне утлой лодочки, мерно покачивающейся на воде. Лодка едва-едва была рассчитана на четверых, и Ловчий занял место на корме, держа в руках неизвестно откуда взявшееся ветхое весло.

Михаил Анатольевич огляделся по сторонам. И с неодолимой силой на него вдруг нахлынуло ощущение, что все это он уже когда-то видел.

Они находились в узком проходе меж громоздящихся со всех сторон уступами угрюмых грязно-серых скал. Кое-где в них темнели отверстия — норы не норы, пещеры не пещеры. За бортами стыла неподвижная черная вода, по которой медленно, с усилием, словно она была густою, как масло, субстанцией, расходились круги от их качающейся лодки. Высоко над головами во тьме угадывался неровный пещерный свод. И то ли от этого свода, то ли от скал, то ли от воды, а может, от всего сразу исходил неверный, призрачный, мертвенный свет, едва позволявший разглядеть, что проход впереди поворачивает и исчезает среди скал. Михаил Анатольевич невольно покачал головой. Определенно, он уже был здесь, он видел это место… но в каких страшных снах?!

Тем временем из ниоткуда шагнула Фируза, и на нос лодки змейкой проскользнул Пэк, сразу озарив собою, как факелом, все близлежащее пространство.

— Батюшки, — потрясенно сказала девушка, так же, как Овечкин, озираясь по сторонам. — Откуда лодка-то взялась? Ждали нас тут, что ли?

Пэк повернул к ней точеную головку с ярко горящими глазами.

— И лодка — не лодка, и все вокруг — совсем не то, чем кажется, сообщил он. — Не так все просто. Я, например, никакой лодки не вижу.

— А что же ты видишь?

— Оу! — воскликнула огненная ящерка. — Этого я, пожалуй, не смогу тебе рассказать. Слишком уж по-разному устроены у нас глаза. Но предупреждаю вас обоих — зрению своему не доверяйте! Доверьтесь скорее чутью — так оно будет надежней.

— Ну что, поехали? — подал голос Ловчий. — Болтать можно и по дороге. Мы, конечно, можем и здесь подождать Хораса, разницы никакой. Но двигаться все-таки как-то веселее.

Овечкин тряхнул головой, пытаясь прийти в себя.

— Поехали, — вяло откликнулся он. — Может, и вправду станет повеселей…

Ловчий погрузил весло в воду, и лодка медленно, неохотно стронулась с места.

Овечкин и Фируза примостились рядышком на единственной скамеечке и затихли, подавленно поглядывая по сторонам.

От всего здесь исходило ощущение невнятной, неопределенной угрозы. Под водою, казалось, таились какие-то жуткие чудовища, готовые выпрыгнуть в любой момент, хотя ни тени движения нельзя было разглядеть в ее непроницаемой черноте. Но оттуда, из глубины, как и из отверстий в скалах, как и с высот неразличимого свода, словно тысячи глаз следили за пришельцами, глаз недобрых, голодных и жадных.

— А вы видите лодку, Михаил Анатольевич? — тихо спросила Фируза, вздрагивая и прижимаясь к нему потеснее. — Или тоже что-то другое?

Овечкин приобнял ее, и от ощущения живого человеческого тепла под рукой ему стало чуточку полегче.

— Вижу лодку. И скалы, и черную воду…

— А там, у ворот? Сначала не было ничего, а потом появилось…

Овечкин, немного смущаясь, потому что Пэк повернул голову, прислушиваясь к разговору, рассказал о своей попытке представить себе эти ворота и о том, что у него получилось.

— А я видела другое, — задумчиво сказала Фируза. — Со страху, наверно. Стражник был весь в латах и сиял так, что глазам больно… Сам росту громадного, и по бокам две кавказские овчарки. Ужас!..

— Так оно и бывает, — вмешался Пэк. — То, что лежит за пределами человеческого физического зрения, люди видят по-разному, в зависимости от своих страхов и желаний. А кто-то и вовсе ничего не видит…

Овечкин машинально кивал головой.

— У меня такое ощущение, будто я уже был здесь когда-то, — он повел рукой, — во сне, что ли… не пойму.

— Может, и был, — сказал Пэк. — В каких-нибудь посмертных странствиях.

Михаил Анатольевич вздрогнул.

— Что?

— Мало ли где носится душа, пока не воплотится снова, — замогильным голосом продолжал Пэк. — Вам, смертным, об этом знать не положено.

Овечкину сделалось совсем не по себе. Не положено — и не положено, и не хотелось ему сейчас знать ничего этакого. Он и без того с минуты на минуту ждал страшной смерти…

— Уймитесь, молодой человек, — строго сказала саламандре Фируза, словно почувствовав его состояние. — Освещаете дорогу — вот и освещайте себе!