Книга без переплета - Гарина Инна - Страница 72

На лице короля Редрика тоже появилось выражение бесконечного изумления. Это Овечкин заметил и немедленно отреагировал.

— Я удивляю вас? Не таким вы хотели бы видеть своего сына… я понимаю. Но что же делать — меня воспитали монахи, и я дорожу в этой жизни лишь своими книгами и добрыми отношениями с людьми! С тех пор, как я узнал, что Сандомелия — не мать мне, я потерял покой и сон… ведь я никогда не знал, что такое родительская любовь. Хотя Сандомелия всегда была добра ко мне… мне не в чем упрекнуть эту женщину, кроме того, что она лишила меня счастья вырасти среди близких людей…

У короля окончательно отвисла челюсть. И Овечкин притормозил. Он прикрыл глаза рукой и отвернулся.

Некоторое время в комнате царила полная тишина. Затем за спиною Овечкина послышался скрип стула — король Редрик выбирался из-за стола.

— Отправляйтесь на постоялый двор, — сухо сказал он кому-то, должно быть, седобородому. — Приведите сюда свидетельниц. Пошлите отряд за Сандомелией и ее служанкой. Пусть захватят также настоятеля монастыря, где воспитывался этот… И позовите королеву!

Испытание началось.

Дворянин Мартус отправился на постоялый двор вместе с седобородым, оказавшимся доверенным лицом короля Редрика во всяких секретных делах и делишках его величества. Овечкин, оставшись один на один с королем, скромно стоял в сторонке, пока тот мерил тяжелыми шагами свой кабинет в ожидании королевы. Наконец явилась королева.

— Полюбуйся на своего сына, — брюзгливо сказал Редрик. — Узнаешь?

Никого, кроме них троих, в приемной не было. Королева посмотрела на Овечкина. На усталом лице ее не появилось никакого выражения, и она перевела взгляд на мужа.

— Зачем ты звал меня?

Взволнованный Михаил Анатольевич, переплетя пальцы, крепко стиснул руки. Ему, как сыну королевы, ужасно хотелось сделать хоть шаг навстречу… она понравилась ему с первого взгляда — эта немолодая женщина, утомленная жизнью, с умным некрасивым лицом, уже одной походкой своей производила впечатление подлинной властительницы государства, которой в силу каких-то непонятных причин приходится подчиняться толстому, ворчливому и изрядно надоевшему мужу. Но он сдержал свой порыв.

— Затем и звал, — насмешливо сказал король. — Покаяться в стародавних грехах. Ты помнишь Сандомелию?

Королева нахмурилась, покачала головой.

— Я тоже не помню. Однако сия дама, твоя бывшая фрейлина, утверждает, что этот вот молодой человек и есть доподлинный наш сын Ковин.

Она нахмурилась еще сильней. Снова посмотрела на Овечкина, на этот раз более внимательно.

— Что за бред?

— Сейчас сюда явятся свидетели. Скажи-ка мне, милая женушка, не помнишь ли ты на плече у своего новорожденного сына какого-нибудь родимого пятнышка?

— Ничего я не помню, — нетерпеливо сказала королева. — Будь любезен, разберись как-нибудь без меня…

— Что ты, милая! Как же без тебя! Это слишком серьезно. Представь себе, что красотка Сандомелия ухитрилась родить от меня сыночка и подменила наследника престола.

— Что?!

— Взгляни на эти бумаги. Послушай этого молодого человека!

— Но кто он такой?

Королева быстро просмотрела документы, периодически пожимая плечами и вздергивая брови, и, отбросив их в сторону резким движением, в третий раз взглянула на Овечкина. И он, как будто не выдержав наконец, сделал шаг вперед.

Глаза у него светились, губы дрожали.

— Я ваш сын, государыня, — сказал он неверным от волнения голосом. — И счастлив, что вижу вас — именно такую, какой я хотел видеть свою мать.

Королева выдержала паузу.

— А он неглуп.

Вот и все, что она сказала. Но взгляд ее сказал Михаилу Анатольевичу, сделавшемуся вдруг в силу своих необычайных обстоятельств чертовски проницательным, гораздо больше.

— Благодарю вас, — тихо вымолвил он и отступил на свое место.

Тут в дверь постучали.

Явились посланные за свидетелями. В кабинет следом за седобородым фактотумом степенно вошла почтенная бабка-повитуха, за нею — сгорбленная в три погибели старуха-кормилица. Замыкал процессию Ловчий. Он кинул быстрый встревоженный взгляд на Овечкина и, убедившись, что тот пока еще цел и невредим, согнулся в поклоне перед королевой.

И началось расследование. Овечкину пришлось снять кафтан и нижнюю рубашку и предъявить родимое пятнышко на плече.

— Да-да, — монотонно бубнила «повитуха», — именно такое и было. Мне ли не знать, господа хорошие! Сколько младенцев принимала и всегда осматривала их досконально. Ибо бабка моя еще твердила мне, сколь много случаев подмены бывает, когда из-за наследства, когда из мести, когда еще из чего. Внимательно, говорит, смотри и запоминай, а еще того лучше — зарисовывай приметные знаки. Тут-то я просто запомнила — королевское, чай, дитятко, и одно родимое пятно всего и было, в аккурат на том самом месте, где ручонка из туловища растет…

— Да, да, — скрипела и кормилица, — в первый день было пятнышко, а назавтра пропало. Мне-то невдомек, глупа была, решила — синячок сошел, вот и ладно…

Королева переводила взгляд с одной на другую старуху, слушала внимательно. На родимое пятно Овечкина смотреть она не пожелала.

— Конечно, роды были трудные, матушка наша королева тогда в бессознание впала, потому и не заметила. Где уж ей было на младенца глядеть! — завершила «повитуха» свои воспоминания.

Выслушав, старух отпустили с миром. Если и была совершена подмена, они тут были ни при чем.

Слово дали дворянину Мартусу, и он повторил свой рассказ для королевы.

— Фрейлина Сандомелия перед тем, как затвориться в монастыре, остановилась у меня в доме, как у близкого родственника. При ней было дитя нескольких дней отроду, и она под великим секретом доверила мне тайну его рождения. Признаться, я не поверил ей — девица была не в себе, весьма огорчена своею ссылкой, — и потому хранить эту тайну мне не составило труда. Дитя я вырастил, как родного сына, и не ждал никаких последствий. Однако же не столь давно Сандомелия тяжело заболела и, впав в раскаяние, просила меня отвезти принца в Тагон, давши мне все эти бумаги и указав, которую искать повивальную бабку. Я не мог отказать умирающей и сделал все, о чем она просила. Вот он перед вами — Тайрик, или принц Ковин, я не знаю. Не мне решать столь великие вопросы. Я только выполнил порученное…

Королева подняла со стола лист бумаги с признанием фрейлины и уронила его обратно.

— За Сандомелией послали? — спросила она.

— Разумеется, — ответил король Редрик. — Если она не помрет в дороге, то будет здесь послезавтра. И что ты думаешь обо всем этом, дорогая?

— Не при посторонних, — устало сказала королева.

Редрик тяжело поднялся на ноги.

— Поместить этих двоих в западную башню. Обращаться хорошо, но караул приставить. Принцу Ковину пока ничего не говорить!

Седобородый кивал после каждой фразы.

Королева тоже встала и направилась к выходу. Проходя мимо Овечкина, она приблизилась к нему и заглянула в глаза.

— Посмотрим, — уронила она. — Ты похож… на моего дядю по материнской линии — белокур, голубоглаз…

Он ответил ей взглядом, в котором сочетались робость, преданность и надежда. Она покачала головой, отвернулась и вышла из кабинета.

Крохотная желто-серая ящерка, не заметная ничьему взгляду, бежала по потолку коридора следом за королевой и королем, стремительно перебирая лапками. Она шмыгнула через дверную притолоку в покои ее величества как раз в тот момент, когда двери готовы были захлопнуться за королевской четой, и притаилась среди венчающих великолепный камин резных украшений в виде танцующих пастушков и пастушек. Глазки ее, полыхающие янтарным огнем, не отрывались от королевы Дамора.

А та, едва войдя, повернулась к супругу и смерила его с ног до головы уничтожающим взглядом.

— Так я и знала! — сказала она сквозь зубы. — Все эти годы я ждала чего-нибудь в этом роде. Вы довольны? Ваше распутство принесло наконец достойные плоды!