Культ Ктулху (сборник) - Коллектив авторов - Страница 62

Обнаружив, что уже дремлю над своими берестами, я задул лампу, улегся и моментально провалился в сон.

Однако вскоре после полуночи я проснулся – оттого, что Варнум бесцеремонно тряс меня за плечо. В свете его фонарика на батарейке поблескивало дуло ружья.

– Вставайте, – скомандовал он. – Снаружи что-то неладное творится.

Я натянул брюки и схватил собственное ружье. Во тьме жарко мерцали угли костра.

– К северо-востоку от нас, – тихо сказал Варнум. – Животные.

Я навострил уши, стараясь расслышать что-нибудь сквозь рев Пенаубскета, который ночью стал еще громче. Когда я засыпал, единственными звуками были мерный стрекот цикад и жутковатые стенания козодоя… Я и до сих пор слышал только их да реку. Поглядев на Варнума, я пожал плечами.

– Погодите, пока сменится ветер, – бросил он.

Ветер, до сих пор дувший в спину, с душераздирающей неторопливостью обогнул нас и теперь обдавал холодом лица. Мы стояли, вперив взгляд в черноту леса. Сменив направление, ветер принес намек на звук – на самой границе слышимости. Постепенно он вырос в многоголосый тонкий щебет. В ужасе я понял, что это хор звериных голосов.

– Движется сюда, – процедил Варнум и снял ружье с предохранителя.

– Что-то их гонит? – спросил я.

– Понятия не имею. Никогда такого не слышал.

Пока он говорил, щебет успел превратиться в неслаженный хор, состоящий из отдельных панически воющих голосов. За ним пришел треск ломящихся сквозь подлесок тел. Мы упали на колено возле палаток, взяли ружья на изготовку… – и волна маленьких темных теней хлынула на озаренную лампой полянку и покатилась по земле, наполнив ночь стрекотом и писком. Кто-то из зверей побольше, не рассчитав, промчался прямо через кострище, взметнув фонтаны искр и озарив стоящие рядом сосны. Белки вверху промахивались мимо ветвей и падали в круг света, а потом, растерянные и перепуганные, одним прыжком снова исчезали во тьме. Обе наши палатки не выдержали этого нашествия; оборудование разбросало по всему лагерю и по окрестным кустам. Внезапно взрослый олень ворвался на становище и слепо ринулся на нас, грозно опустив корону рогов. Мы выпалили одновременно, пули вошли в бока, подняв облачка мелкого лесного мусора; олень взвился в воздух и замертво рухнул наземь.

Вся эта звериная орда безошибочно направлялась к Пенаубскету, словно подгоняемая невидимым пастухом. Позади мы слышали череду всплесков – авангард уже достиг крутого берега и теперь скидывался в воду. Звук при этом и не думал утихать – жуткий хоровой стон, рожденный невыносимым ужасом. А потом нашествие кончилось, так же быстро, как началось. Ночь снова была тиха. Шумела река, трещали цикады, где-то плюхал одинокий водоворот. Ни слова не говоря, мы прождали четверть часа – все так же стоя на одном колене, ружья сняты с предохранителей, фонари горят – не отрывая взгляда от черной стены деревьев. Воздух был холоден, но Варнум все равно вытер заливавший глаза пот.

– Вы что-то увидели? – спросил я.

– Я… не знаю.

Он неуверенно поднялся и принялся разжигать костер.

– На мгновение мне показалось, что я вижу… что-то голубое… вроде как свет сквозь деревья. Но он был такой слабый, что я не уверен…

– Что могло быть источником такого света? – озадаченно спросил я. – Никакого огня в лесу не было, и никаких звуков тоже – только крики животных. И все равно они бежали, будто спасали свою жизнь…

В отсвете костра лицо Варнума выглядело совершенно изможденным.

– Вы правда думаете что я похож на Престера? – выдавил он.

– Ну… да. Я бы сказал, сходство просто поразительное. А почему вы спрашиваете?

Было что-то жуткое в таком вопросе… и в таких обстоятельствах.

– Так, просто подумалось… – Он рассмеялся, но звук вышел сухой и трескучий; в нем звучал не юмор, а страх.

Остаток ночи мы просидели у огня, подремывая опершись на ружья, но так и не решившись заснуть совсем. Первый нездоровый отсвет зари сквозь поднимавшиеся с болот туманы стал самым отрадным зрелищем на свете. С наступлением дня мы заново поставили палатки и рискнули-таки несколько часов отдохнуть. К девяти утра толстобокое солнце разогнало ночную стужу.

Когда я затягивал подпругу на грузовой лошади, готовясь к короткому броску на кладбище, ко мне подошел Варнум.

– Скажите, сколько вы еще намерены здесь оставаться?

Вся его надменность, так досаждавшая мне в прошлом, куда-то подевалась. Более того, вопрос прозвучал даже умоляюще.

– После этой ночи не могу вам точно сказать, – ответил я. – На самом деле я думал остаться, как минимум, на неделю, но теперь никак не могу отделаться от ощущения, что с этим лесом что-то капитально не так. О поведении этих зверей нужно известить власти.

– Но сколько конкретно? – настаивал он.

– Если я не найду могилу Паукватога сегодня, мы уедем самое позднее через три дня.

– Тогда по рукам! – сказал Варнум.

Вместе с надменностью успело исчезнуть и его стремление изучить местные лесные ресурсы.

Мы поехали на кладбище. Каждый был погружен в собственные мысли. Варнума совершенно выбил из колеи ночной набег лесного зверья, закончившийся в Пенаубскете. Что до меня, то, признаюсь, я был весьма озадачен и даже обеспокоен. Насколько я знал, ничто в мире природы не могло вызвать у животных такого рода реакцию – кроме, разве что, лесного пожара. Но никакого огня в заросшем грибами, пропитанном сыростью подлеске в ту ночь решительно не наблюдалось, кроме бледных свечений над примыкающими к реке болотами – довольно зловещих, но совершенно безвредных. Болезнетворные микроорганизмы, конечно, могут вызывать подобное безумие, но я не знал ни одного, способного воздействовать на такое количество разных видов одновременно. Будь я зоологом, возможность пронаблюдать новый интереснейший феномен в поведении лесных жителей меня бы наверняка воодушевила. Но как археологу и эпиграфисту, лишь случайно соприкасающемуся с животным царством – да и то разве что в народных преданиях, – мне оставалось только развести руками.

Тот второй день мы оба провели, работая на кладбище. Я отказался от первоначального плана собрать как можно больше второстепенных свитков и сосредоточился целиком на поисках захоронения Паукватога. Варнум и я снова и снова вбивали железные щупы в кремнистую почву, локализуя индивидуальные могилы по мягкости содержимого на контрасте с плотной землей вокруг. Пока мы обследовали место, я заметил, что руки у Варнума дрожат. Он часто сглатывал, и хотя день выдался не из жарких, лицо и шея у него были постоянно мокрые. Его словно накрыло какой-то темной тенью.

Только во второй половине дня наши пробы показали участок мягкой почвы. Судя по размерам, это могла быть только могила какого-то важного члена племени. Пока мы прокапывались сквозь слои сосновой хвои и сухой бесплодной земли, я все больше укреплялся во мнении, что мы нашли то, что искали. Дальше пошли снизки вампума и раковин-каури, которыми дух должен был оплатить свой переход в мир иной. За ними – почерневшая от огня кухонная утварь, превосходное оружие и останки того, что три сотни лет назад было богатыми ритуальными облачениями. Но важнее всего, разумеется, были бы берестяные свитки с хроникой жизни великого шамана, его подвигов, происхождения и смерти.

Мы углублялись в могилу. Напряжение Варнума росло с каждым футом – и уже частично передалось и мне. Он не говорил ни слова, но тревога читалась по его дерганым движениям и по сосредоточенному выражению лица. Я на своем веку раскопал немало могил, но сейчас странным образом разделял его эмоции. Странный беспричинный страх растекался над индейским кладбищем.

Наконец, мы достигли слоя пепла, в котором обычно обнаруживают свитки. Тело или оставшиеся от него кости находятся прямо под ним. Очень осторожно, с помощью кисти и старого крючка для омаров, я высвободил свитки из защищавшей их корки пепла и один за другим передал их стоявшему на коленях на краю раскопа Варнуму. Один он тут же уронил и извинился за свою неуклюжесть, сказав, что он, честно сказать, сам не свой. Признаться, и я, стоя над местом последнего упокоения величайшего из племенных колдунов северо-востока, не мог похвастаться абсолютным самообладанием.