Венецианский бархат - Ловрик Мишель - Страница 77

Отставив в сторону Мадонну, она с замиранием сердца попыталась разложить по полочкам только что полученные сведения о Сосии. По спине ее струйками стекал пот. Ей нужно было время, чтобы разобраться во всем и отделить зерна от плевел. А пока что она решила разлучить Бруно с тем, что причиняло ему такую боль, хотя и понимала прекрасно, что в кратковременной перспективе ему от этого станет еще больнее. Джентилия смотрела, как на край фонтана присел голубь и стал пить воду. Она ощущала тяжелую влагу в его клюве, холодную, как и ее собственные слова. Обращаясь к Бруно, она не смотрела на него.

– Ты не можешь любить ее, Бруно. Она – очень плохой человек. Говоря по правде, это – слишком мягкое слово, чтобы описать то, как она разрушает все хорошее, что почитают другие люди.

Бруно изумленно уставился на сестру. Он никогда не слышал, чтобы она изъяснялась в таком вот духе. Быть может, он недооценил ее? Быть может, его страх того, что она окажется умственно неполноценной, безоснователен? В таком случае ему лишь оставалось вздохнуть с облегчением. И он ответил ей так же, как ответил бы Фелису или Венделину, нормальным тоном вместо упрощенного языка, которым он привык пользоваться в разговорах с нею с самого детства.

– Она – не плохая, в глубине души, я имею в виду. Всю жизнь она терпела лишения и надругательства. Те, кто оказываются в ее положении, прибегают к насилию и обману, чтобы самоутвердиться. Она ничуть не хуже всех остальных, кто был обречен вести такой же образ жизни, что и она.

– Обречен? Рабино Симеон обращался с нею с исключительной добротой. Ее взял к себе уважаемый доктор, который оказал ей честь, женившись на ней, терпел ее извращения и измены, даже те, что она вытворяет с тобой. Ей нет оправдания. Теперь, когда ты рассказал мне обо всем, я могу дать тебе только один ответ. Раньше в моем сердце было место для того, чтобы простить ее ради тебя, потому что я люблю тебя. Но теперь в нем не осталось ни одного потаенного уголка, который не был бы запачкан ее преступлениями. Теперь оно саднит, как заноза в пальце.

– У меня болит душа и все тело, но без нее мне еще хуже.

– Что ж, Бруно, разве тебе от этого легче? Подумай о миллионах мужчин, не знавших ее, но живущих долго и счастливо. Подумай о сотнях мужчин, которые имели ее точно такими же способами, что и ты. – Джентилия с удовлетворением отметила, что при этих ее словах Бруно побледнел и вздрогнул. – И которые теперь живут без нее, став от этого лишь здоровее и счастливее. Подумай о том, что ты можешь стать одним из них.

– Мысль о том, чтобы расстаться с нею, мне невыносима.

– Бруно, ты похож на ходячего мертвеца.

Это была правда. Он напоминал ей людей, которых она видела лежащими на соломенных тюфяках в мертвецкой в ожидании захоронения. Обязанности Джентилии в монастыре теперь включали в себя еще и облачение покойников. Она вспомнила трупы, которые закутывала в саваны. Полное унижения лицо Бруно, его онемевшие губы напомнили ей о тех, кто уже покинул этот мир. Она недовольно скривилась, наморщив нос.

– И пахнешь ты странно, словно старое вино, прокисшее в бочке.

– Я слишком много пью, это правда. Я пытаюсь обрести забвение, в которое погружаюсь с нею.

– Ты хочешь умереть, Бруно? Она подталкивает тебя именно к этому.

– Если я не смогу заполучить ее, то да. А теперь мне пора идти. Она может ждать меня у дверей моей комнаты, а долго ждать она не будет! – Он едва слышно застонал. – Как я смогу взглянуть ей в лицо, когда знаю, что она сделала с Мадонной?

– Возвращайся и поговори со мной снова, Бруно. Быть может, выпустив слова на волю, ты сможешь очиститься изнутри. Со мной ты можешь совершенно спокойно говорить о таких вещах, как ни с кем другим. Ее репутация далеко не безупречна, и твоя тоже пострадает, если о вашей связи станет известно.

– Ты – добрая.

Но, едва слова эти сорвались с его губ, как Бруно ощутил смятение и беспокойство. Каким-то шестым чувством он понимал – и стыдился своего понимания, – что Джентилия вовсе не добрая; обстоятельства всего лишь вынуждают ее быть таковой. Будь она свободна, как Сосия, кем бы она стала? А ее любопытство вообще повергало его в ужас. Она задавала слишком много вопросов; не терзаясь угрызениями совести, она самым беспардонным образом рылась в его воспоминаниях. Она требовала от него подробностей, рассказывая о которых он заливался краской стыда. И ее последующие слова лишь укрепили его опасения, когда, взяв его за руку, она настойчиво заговорила:

– А кем еще я могу быть, Бруно? Ты заставляешь меня чувствовать себя ущербной оттого, что я не могу стать… объектом любви, как эта Сосия в твоей жизни. Если бы я могла, – едва слышно прошептала она, – тогда она тебе не понадобилась бы.

Бруно вырвал у нее руку и попятился. Джентилия не сводила с него глаз. Он слышал ее дыхание, глубокое и частое, и понял, что она не владеет собой. На лице у нее появилось отсутствующее выражение, как иногда случалось в детстве, когда она требовала от него соблюдения диких правил для игр, которые сама же и придумывала. Она смотрела на него так, словно пребывала в трансе, и он испугался того, что еще она может сказать. Поцеловав ее в щеку, он поднял руку в прощальном жесте, но она остановила его, загородив ему дорогу.

– Неужели ты не понимаешь, – прошипела Джентилия, – что я ревную ее к той близости, что она делит с тобой?

– Мне неприятно это слышать, Джентилия. Что я тебе сделал? Быть может, после моих признаний тебе стало дурно? Быть может, позвать к тебе сестру Нанни?

– Это не ты, это Сосия.

Бруно застонал.

– Нет, я этого не вынесу. Прекрати. Причем не только говорить такие вещи, но и думать о них.

Он резко развернулся и вышел из комнаты, оставив Джентилию с застывшим лицом и далее предаваться размышлениям.

Всякий раз, покидая остров, он клятвенно обещал себе, что никогда более не вернется сюда за чем-либо бóльшим, кроме обычного семейного визита, раз в месяц, дабы вежливо обменяться с сестрой мелкими новостями. Но по прошествии нескольких дней Джентилия неизменно посылала за ним под каким-нибудь надуманным предлогом, и он откликался на ее зов, угрюмый и мрачный. Бруно не осмеливался не прийти: он беспокоился о ней.

Кроме того, Бруно вынужден был признаться самому себе, что мотивы его далеко не так чисты и прозрачны; несмотря на то разрушительное действие, которое его рассказ произвел на Джентилию, он испытал огромное облегчение, поговорив с нею о Сосии. Он инстинктивно бросился к ней сразу же после того, как увидел, что Сосия уничтожила картину. С Джентилией ему не было нужды изображать вежливость. В ее присутствии он мог дать полную волю своим чувствам.

С каждым разом их беседы становились все более жестокими. Джентилия грубо бередила его душевные раны, от которых по всему его телу разбегались острые лучики боли. Во время очередного посещения она поверяла ему свои кошмары, которые преследовали ее по ночам, порожденные ее больным воображением.

Пожалуй, не одна только Джентилия слегка повредилась рассудком. Ее сумасшествие оказалось заразным, и Бруно тоже начали преследовать галлюцинации. Он видел Сосию там, где ее никак не могло быть. Однажды на пароме он готов был поклясться, что видел, как она выглядывает из окна палаццо, принадлежащего семейству Малипьеро. Он сказал себе, что это – всего лишь мираж, видение, порожденное горячим воздухом, повисшим над каналом. В другой раз, когда он доставил книгу Доменико Цорци, ему вдруг показалось, что она присутствует в кабинете вельможи, причем настолько реально, что ему понадобилась вся его сила воли, чтобы не отдернуть занавески и не посмотреть, не прячется ли она за ними.

Теперь, когда она забывалась недолгим сном после занятий любовью, он садился рядом и пристально смотрел на кожаный дневник, валявшийся на полу. Он по-прежнему не поддавался искушению открыть его, но чувствовал, как сквозь обложку наружу рвутся немыслимые вещи.

Глава четвертая