Венецианский бархат - Ловрик Мишель - Страница 88

Он заглянул в лицо молодому человеку, увидел на нем неприкрытые боль и муку, которые еще не успела поглотить сосредоточенность на работе. «Эта женщина, кем бы она ни была, убивает моего славного мальчика, – подумал Венделин. – Всему, что мне дорого, в этом городе грозит опасность».

И мысленно добавил, протягивая руку к Бруно и увлекая его к себе за столик: «Быть может, это и есть любовь. Быть может, она всегда заканчивается одинаково – вот так».

– Давай проведем урок прямо здесь? – предложил Венделин, отодвигая в дальний уголок сознания собственные горести, чтобы поприветствовать своего редактора. Он жестом показал владельцу таверны, чтобы тот подал им горячего травяного чаю.

– Почему бы и нет? – безжизненным голосом отозвался Бруно. Все равно сегодня утром Сосия не могла прийти в stamperia.

Он обратил внимание на то, что Венделин выглядит куда менее жизнерадостным, чем обычно, но решил, что у его capo уныло опущены уголки губ из‑за проблем в типографии. В делах же сердечных Бруно со всей самонадеянностью юности считал себя единственной жертвой злого рока, наивно полагая, что боль у него в груди – куда более горькая и поэтичная, чем у кого-либо еще.

Я решила, что вымою бюро, когда муж будет дома, причем сделаю это сама, не стану поручать служанке, дабы он увидел, как я пытаюсь угодить ему и восстановить между нами мир, показав тем самым, что я по-прежнему хочу сохранить нашу любовь.

Я налила в ведро воды, нагретой у очага, и отнесла его вместе с тряпкой в кабинет.

Я постучала в дверь – теперь мы стали такими вежливыми друг с другом! – и он рассеянно ответил: «Войдите!» Он сидел за столом с очередной книгой Жансона, свечой и увеличительным стеклом, которое лежало на раскрытой странице.

Увидев меня, он вздрогнул, и на лице его промелькнула улыбка. Но потом он взглянул на ведро в моей руке и на передник, который я надела поверх платья.

– Что все это значит? – спросил он, недоуменно хмуря брови.

– Я хочу вымыть бюро, – ответила я. Получилось плохо, потому что я собиралась сказать: «Я хочу, чтобы твое бюро было чистым и радовало глаз». Но голос мой прозвучал грубо и сердито, и он явно разозлился, словно я намеревалась предпринять какие-либо недружественные действия в отношении его драгоценного бюро.

Он сказал:

– Но оно же совсем не грязное. А своим мытьем ты можешь повредить краску. Оставь его в покое.

Надеюсь, он тоже не хотел, чтобы его голос прозвучал холодно и повелительно, но так получилось. Он был готов вот-вот взорваться, на глазах теряя терпение. Но его тон немножко разозлил и меня, поэтому я сделала шаг вперед и поставила ведро на пол у самого бюро, не собираясь сдаваться, словно стойкий оловянный солдатик.

– Прошу тебя, не делай этого, – сказал он, и в его немецком голосе еще отчетливее прозвучали жестяные нотки гнева.

– Это – все, что мне остается, – угрюмо заявила я, окунула тряпку в ведро и провела ею по верхней крышке бюро.

Он встал из‑за стола и быстро подошел ко мне. Тень его в пламени свечи стала огромной, упав на влажную полоску, оставленную тряпкой.

Вся дрожа, я смотрела на него, когда из трещины в дереве вылез таракан. Должно быть, он просидел там все это время, не исключено, что и жил там, пока ящик стоял в Ca’ Dario. Быть может, он вообще приплыл из самого Дамаска, спрятавшись в какой-нибудь темной щелочке, пока бюро качалось на лодке паломников, служа балластом для тех несчастных бедняг, что умерли во время путешествия.

Словом, я еще никогда не видела здесь такого огромного таракана, с такими темными крылышками, с такими волосатыми рожками и хвостом, загибавшимся над его спиной.

Эти мысли медленно крутились у меня в голове, потому что от ужаса я почти ничего не соображала и, повернувшись, увидела, как таракан вскарабкался по пальцам мне на запястье и укусил меня.

Боль была ужасной, но, парализованная страхом, я поначалу даже не почувствовала ее. Вы же знаете, как я ненавижу все, что ползает и пресмыкается. Один вид этих существ вызывает у меня омерзение, не говоря уже о том, если они дотрагиваются до меня. А теперь этот мерзкий таракан, обитатель темного мира, укусил меня.

Я затрясла рукой в попытке сбросить его и только потом закричала, но он не желал отцепляться от руки, кожу которой прокусил. Я открыла рот, и в него проник лучик лунного света.

– Помоги мне! Помоги! – завизжала я, глядя на мужа, но он стоял, не шевелясь, и глядел на меня так, словно это был спектакль, на который он купил билет.

– Тебе не следовало протирать бюро мокрой тряпкой, – сказал он и повернулся ко мне спиной.

Только тогда таракан слез с моей руки и быстро скрылся под днищем бюро.

Глава восьмая

Став ведьмой, Джентилия обнаружила, как легко совмещается ее новая профессия с положением монахини.

Сначала она тщательно обдумала стоящую перед ней проблему, решив овладеть некоей смесью stregoneria (простого колдовства), fatuccheria (черной магии) и herbaria (магии трав).

Она добилась должного обожания самых разных демонов, научилась сжигать душистую смолу стиракса, асафетиду и многие другие вещества, дающие сладкие и отвратительные запахи, которые проникали в мозг и отнимали волю.

Но более всего ее интересовали приворотные заклятия любой природы. Первая же ворожея, к которой она обратилась, научила ее обращаться с оливковыми ветвями. Джентилия сделала вид, будто умирает от любви к благородному вельможе, и быстро завоевала романтические симпатии пожилой женщины.

– Ты его получишь, дорогуша, не волнуйся, – с жеманной улыбкой заявила ведьма, похлопывая Джентилию по руке и выразительно двигая бедрами.

Соски колдуньи отчетливо проступали сквозь ткань ее темно-лилового платья. Груди ее уныло обвисли между двумя большими овальными пятнами пота, расползавшимися от подмышек. Продолговатые соски располагались чрезвычайно странно, слишком близко друг к другу, добавляя лишние черточки к ее и без того отвратительной внешности чужестранки, отчего, правда, ее сила лишь возрастала, по крайней мере в глазах легко поддающихся внушению венецианцев.

Шагая рядом с нею по улицам, Джентилия стала невидимой для всех остальных. Они не сводили глаз с колдуньи, хотя смотрели, казалось, куда-то сквозь нее. Никто не желал встречаться взглядом со знаменитой ведьмой; от этого можно было запросто лишиться рассудка.

Они вместе отправились на рынок за оливковыми ветвями. В темной кухне пожилой женщины они обожгли их кончики, отчего те спеклись воедино, перевязали каждую шнурком и окунули в святую воду, которую зачерпнули в купели церкви Святого Иова. При этом обе декламировали нараспев: «Так же, как я связываю дерево с веревкой, пусть и фаллос моего возлюбленного будет привязан ко мне». После этого они отнесли ветви в сад позади церкви и посадили их в землю, приговаривая: «Так же, как это дерево не сможет зацвести вновь, пусть и фаллос моего возлюбленного не склонится к отношениям с другой женщиной».

– Теперь он станет твоим, – зловеще ухмыльнулась ведьма, ткнув Джентилию перепачканным землей пальцем в низ живота.

Джентилия нашла и других женщин, других учительниц. Она научилась свежевать птиц задом наперед, втыкая две иглы в голову и две – в хвост. Теперь она знала, что тушку следует хранить в комнате с закрытыми ставнями; над нею можно творить заклинания, призывая дьявола, и он придет наверняка, потому что это была верная приманка для него.

Она узнала, что можно собирать широкие листья шалфея и писать на них, чтобы потом вручить объекту любви, который, съев их, воспылает страстью к дарительнице.

Ей преподали науку возжигания свечи перед картой Таро с нарисованным на ней Дьяволом, научили готовить магические снадобья, чтобы потом выливать их на подоконники и пороги тех, кого предстояло проклясть. Она узнала, как коснуться куском свинины ничего не подозревающего еврея, дабы добиться его разорения и гибели.