Шелк аравийской ночи - Фосселер Николь - Страница 6

– Хорошо тебе смеяться, – оборонительно огрызнулся Джонатан, – ты-то всегда выглядишь как с обложки журнала!

Обыкновенно великодушный, Джонатан с завистью рассматривал лейтенанта, вошедшего за ним в кабину, которую им предстояло делить во время переезда из Калькутты в Суэц. Новый сосед принадлежал к тому типу мужчин, чьи благородные аристократические черты волшебным образом вызывают сияющий блеск в глазах юных девиц. Униформа цвета хаки с бордовым кантом по воротнику и обшлагам идеально шла к светлым волосам и смугловатому лицу лейтенанта. Обладатель этой одежды носил ее с естественной, преисполненной уверенности элегантностью. Джонатан же, напротив, казалось, был навеки обречен оставаться для представительниц противоположного пола лишь таким другом, перед которым они могли выплакаться, когда им разбивали сердца мужчины, типажом напоминающие бравого лейтенанта. Когда Джонатан улыбался, демонстрируя легкий разъем в верхних зубах, впадинки на щеках превращались в ямочки и делали его похожим на мальчишку – в двадцать-то с лишним лет! Дела это никак не улучшало…

Но обезоруживающая открытость в стальных серых глазах, с какой лейтенант протянул ему правую руку и представился Ральфом Гарреттом, смягчила неприязнь, охватившую было Джонатана. Уже по цвету формы он определил, что сосед его служит в корпусе разведчиков, и проникся к тому уважением. Раз служит в элитном индийском подразделении королевской армии, уж точно не изнеженный трус! Вскоре Джонатан в этом убедился – они с Ральфом очень весело проводили время за выпивкой и рассказами о военной службе в Индии. Оказалось, сам Ральф Гарретт познал тот род любовной тоски, от которого помогает лишь виски в обильных количествах. Не успел «Прекурсор» выйти в открытое море, как двое стали друзьями.

– Я-то? – Ральф возмущенно оглядел себя. Узкие штаны перепачканы, сапоги в пыли, мундир пропитался потом. Он чувствовал, что его обычно аккуратно причесанные волосы растрепались и несколько прядей прилипло к горячим вискам. Он с шуршанием провел кончиками пальцев по щетине на щеках и подбородке. И добродушно пожурил Джонатана:

– Дружище, да ты, верно, шутишь! Или ослеп? Представляю, какие глаза будут у твоих родителей, когда мы, словно двое бродяг, окажемся сегодня у их двери.

– Им не привыкать! – ухмыльнулся Джонатан, а в его зеленых в крапинку глазах заплясали озорные огоньки.

– Значит, я смогу у вас переночевать? – переспросил, чтобы удостовериться, Ральф. Джонатан гостеприимно махнул рукой.

– Разумеется. Гостям у нас всегда рады. Моя матушка беззаветно ухаживает за усталыми и голодными путниками, неожиданно возникающими у порога.

Ральф благодарно кивнул и какое-то время молчал, а потом спросил, слегка прищурив глаза:

– Как же я представлюсь твоей семье?

– Погоди-ка.

Джонатан вытащил из внутреннего кармана формы конверт и протянул ему фотографию в темно-коричневых и бежевых тонах. Уже немного запачканную, с одной стороны надорванную, с загнутыми уголками. Прощальный подарок Гринвудов, с тяжелым сердцем проводивших единственного сына и брата в Индию, куда он поступил в войска Ост-Индской компании в качестве лейтенанта медицинской службы. С тех пор Джонатан всегда носил фотографию с собой, как талисман.

– Позвольте представить, – провозгласил он, жестом соединив Ральфа и присутствующих на фотографии, – лейтенант Ральф Гарретт, из корпуса разведчиков, второй сын третьего барона Челтена, – ой!

Ударом в голень Ральф напомнил, что никакого значения не придает «дворянскому хламу», как он всегда выражался.

– Обычное дело, – проворчал Джонатан, потирая ушиб. – Дворянин, прорва денег, роскошное фамильное гнездо – и манеры сапожника!

Он со смехом уклонился от вновь грозившего ему сапога.

– Так ты дашь мне представить семью или нет?

Под благосклонное ворчание Ральфа Джонатан передвинулся на краешек сиденья, держа фотографию боком, и принялся указывать на каждого по очереди:

– Мой отец, Джеральд Гринвуд, профессор истории Древнего мира и филологии в Баллиол-колледже. Моя мать, Марта Гринвуд, урожденная Бентхэм. Наша младшенькая, Ангелина…

Ральф выхватил у него фотографию и внимательно изучил последнего упомянутого персонажа – вернее, упомянутую особу. Наконец одобрительно присвистнул:

– Чу-дес-но! За это время она должна была расцвести в настоящую красавицу. Она еще свободна?

– Предупреждаю сразу! Лапы прочь, ловелас! – весело крикнул Джонатан и попытался отобрать у Ральфа семейный портрет. – К тому же она очень капризна и чересчур задирает нос. Пожалуй, ты бы показался моей сестренке недостаточно привлекательным, – съязвил он, сражаясь с Ральфом за фотографию. Наконец последний одержал в потасовке победу, подняв над головой карточку и держа Джонатана на расстоянии вытянутой рукой.

– Не будь так уверен! – возразил он с широкой ухмылкой. – Я смогу обвести ее вокруг пальца и укротить!

– Ха, без шансов, но надежда умирает последней! – хмыкнул Джонатан и повалился на сиденье рядом с Ральфом, который продолжал всматриваться в снимок. Он указал на четвертого члена семьи, молодую темноволосую девушку, стоящую немного в стороне, пряча в складках платья зажатые кулаки.

– А это что за мрачное создание?

Нахмурив брови, девушка свирепо смотрела на зрителя, как будто ее заставили встать перед линзой фотокамеры силой. Упрямо поджатый подбородок не подходил к неуклюжей позе, а почти ожесточенная серьезность на лице мало шла такой молодой девушке.

– Это моя вторая сестра, Майя, – в голосе Джонатана зазвучала неподдельная нежность. – Она – отличный приятель, совсем другая, чем Ангелина. Книги для нее – все. Она душу бы продала, чтобы поступить в университет, и никак не может смириться, что там можно учиться только мужчинам.

Внезапно посерьезнев, он уставился в окно – благодаря наступающим сумеркам и свету загорающихся по ходу поезда фонарей оно окончательно превратилось в зеркало. Но казалось, Джонатан смотрит сквозь стекло, в видные лишь ему одному дали.

– Иногда меня очень беспокоит ее будущее. Она такая мечтательная и так часто бывает печальной. Как будто не может найти места, где пустить корни…

Вместо ответа Ральф молча протянул ему фотографию и сочувственно похлопал по плечу. Джонатан задумчиво прикусил нижнюю губу, убрал фотографию и поднялся с места. Ребром приложив ладони к прохладному стеклу и заслонившись ими от света купе, он смотрел на улицу.

– Снег, – наконец восторженно пробормотал он. – А я уже и забыл, как выглядит снег…

3

Майя бежала по пустынной, словно зачарованной, улице. Сумерки постепенно угасали, и прохладный таинственный снег начинал по-настоящему светиться. Ветви молодых лип по обе стороны дороги склонялись под весом ледяной ноши. Позади мирно лежали обширные парки, принадлежащие старинным каменным зданиям колледжей: слева – Вэдхем, справа – Святого Джона и Тринити. Майя вздрогнула от неожиданности, когда от изгороди, хлопая крыльями, оттолкнулась ворона и фонтаном взмыла вверх, оставив позади лишь отголосок хриплого крика.

Несмотря на теплое шерстяное платье и фланелевые нижние юбки, Майя замерзла. Пальцы ног в чулках и полусапожках на пуговицах совсем окоченели. Она злилась на себя, что не захватила теплую накидку или хотя бы перчатки, но о возвращении не могло быть и речи. Она уверенно бежала вперед, согревая дыханием покрасневшие от холода руки и снова пряча их под мышки. Почувствовав, как теряет очередную шпильку, Майя нехотя потрясла головой, пока не сдался последний зажим, и волосы свободным каскадом упали на спину. Пусть люди думают что хотят! Мать и без того будет браниться, что она была одна в темноте на дороге. Как она выглядит, неважно. А уж сегодня это точно не имеет ни малейшего значения.

Сегодня вечером, перед обедом, Майя должна была добровольно передать матери собранные за все годы письма Ричарда. Марта прочитает каждую строчку, уж в этом-то Майя не сомневалась. Невыносимо! Майя твердо решила, что такого не допустит. А если мать осуществит угрозу и обыщет в ее комнате каждый уголок, пусть даже для этого придется перевернуть весь Блэкхолл сверху донизу, Майя собственноручно бросит толстую пачку писем в камин. Хотя сама эта мысль уже разрывала ей сердце. Майя сжала зубы, изо всех сил пытаясь пробежать подальше, хотя бы до конца Парк-стрит.