Шелк аравийской ночи - Фосселер Николь - Страница 94

Глубоко вздохнув, она дернула за веревку с верблюжьим колокольчиком. Последний привет из Аравии. И вышла. Джона выжидательно посмотрел на мать, он изучал надпись на надгробии. Наверху табличка с эпитафией, а под распятием из серого камня – раскрытая мраморная книга, вделанная в переднюю стену кочевой палатки. Майя встала рядом с сыном и тоже прочитала надпись на левой странице.

– Ты хорошо его знала? – спросил Джона. В родительском доме в каирском переулке его называли исключительно Тарик, но в больнице того же города, где он работал, – доктором Джона Гарретт. Теперь сыну Майи было тридцать пять, у него была чудесная жена и три дочери. Он сверху вниз посмотрел на мать. Джона был выше ее на целую голову и перерос отца, на которого с годами становился похож все больше, хотя носил короткую прическу и обычно был одет в костюм. Его удивляли оцепенение и печаль матери, узнавшей о смерти Ричарда Фрэнсиса Бертона. Знаменитого путешественника, лингвиста, писателя и дипломата, члена Королевского географического общества, пять лет назад удостоенного звания рыцаря-командора ордена Святого Михаила и Святого Георгия и права называться «сэр» – «пустая награда», как возмущенно отозвались в одном из многочисленных некрологов. Сразу после кончины в Триесте его проводили в последний путь помпезной процессией, а позже перевезли останки в Англию – как только установили этот памятник и все подготовили к погребению. Несмотря на большую спешку, из-за опоздания парохода «P&O» его мать не успела на церемонию.

Майя склонила поседевшую голову под маленькой черной шляпкой с вуалью.

– Хорошо ли… – пробормотала она и слегка кивнула. – Думаю, да. Он очень многое для меня значил почти двадцать лет. Нет, дольше. Ричард был… Словно темный ангел. Его тень постоянно сопровождала меня, даже когда его не было рядом. Без него… Даже думать не хочу, как сложилась бы без него моя судьба.

Она улыбнулась, и на мгновение Джоне показалось, что мать помолодела.

– Без него я бы никогда не познакомилась с твоим отцом, и не было бы ни тебя, ни твоей сестры.

Элизабет, внешне – точную копию матери, названную в честь двоюродной бабушки, дома, в Каире, по неизвестной Джоне причине всегда называли Джамилой. Сейчас ей было двадцать, и она изучала литературу в Лондоне, в открытом десять лет назад женском университете.

– Ричард Бертон помог нам с твоим отцом вновь обрести друг друга.

Джона задумчиво рассматривал мать. В прошлом месяце ей исполнилось пятьдесят восемь, но она до сих пор оставалась для него загадкой. Как и отец, возникший из ниоткуда, когда его сыну было четырнадцать. Оказалось, он не умер, как всегда говорила Майя, но Джона поверил, что она была изумлена не меньше его. Он быстро привык к отцу, не зря в Аравии говорят: кровь никогда не станет водой. Теперь ему казалось, что Рашид отлучался лишь ненадолго, и он всегда знал, что отец скоро вернется. Рашид несколько раз брал Джону в пустыню, пусть и в египетскую, и хотя сын никогда не испытывал такого трепета, как отец, чувства Рашида были ему понятны. Рашид всегда проводил время в пустыне, когда Майя уезжала в Англию. Араб никогда не посещал далекий, холодный остров, Майя же порой сопровождала его в прогулках по пескам и пыли, и Джона чувствовал, как в это время крепла их связь.

Главной загадкой для него было, что́ именно связывало отца и мать, ведь казалось, они из совершенно разных миров. Но их взаимная любовь ощущалась каждое проведенное вместе с ними мгновение, словно они хотели наверстать все проведенные порознь дни после своей долгой разлуки. Джона не знал, женаты ли родители вообще, перед Аллахом, Богом или хотя бы законом. Он никогда не спрашивал их об этом. Его младшая сестра Элизабет тоже носила фамилию Гарретт, с английским именем ей жилось гораздо легче.

– Он даже однажды приезжал к нам. В Каире. Кажется, тебе тогда было тринадцать.

Джона задумался, но только покачал головой.

– Не помню.

– С тех пор много воды утекло.

Майя погладила его по руке. Джона пожал ее руку, и они обменялись долгими взглядами, прежде чем вновь повернуться к памятнику.

– Однажды он сказал, что хочет быть похоронен как парс, чтобы вернуться в круговорот стихий, – пробормотала Майя. – Но думаю, это тоже неплохой вариант.

– Ты любила его?

– Да, Джона, очень любила. По сути, всегда.

– Но не как папу, – даже взрослый Джона настаивал на этой разнице.

Майя тихонько засмеялась.

– Нет, не как папу. Так, как я люблю твоего папу, любят однажды в жизни.

Она вновь посерьезнела, ей на глаза попалась надгробная надпись.

Так много могил… Джонатан где-то под Севастополем. Джамила в Ижаре. Ральф под стенами Дели. Джеральд и Марта на кладбище Святого Алдата в Оксфорде.

На лице Майи заиграла улыбка, когда она вспомнила, как быстро подружился Рашид с отцом – и как тяжело сперва было Марте принять араба в качестве мужчины собственной дочери. Лишь после нескольких визитов родителей, уговоров Джеральда и стараний Рашида Марта растаяла. Она полюбила Рашида и до последнего дня не позволяла никому сказать о нем худого слова. Как и Эмми, сразу простившая Майе, что она столько лет ничего не рассказывала о Рашиде, пока тот не оказался у двери, хотя Эмми всегда подозревала, что Майя что-то скрывает. Эмми до сих пор жила с ними в том же доме и полностью отдавалась работе в больнице.

Тетя Элизабет на смертном одре взяла с Майи слово, что ее похоронят в Каире, как и Бэтти, которая вскоре последовала за хозяйкой. Уильям Пенрит-Джонс два года тому назад умер от апоплексического удара, а до этого Ангелине пришлось похоронить одну из дочерей, Эвелину. Она так и не смогла до конца оправиться от этого горя. Майю утешало, что ее дочь Элизабет жила у сестры и могла хоть немного добавить в их дом своей врожденной веселости, вместе с постоянно растущей толпой внуков Ангелины. Элизабет, прекрасное, неугомонное дитя, дарованное Майе и Рашиду так поздно, унаследовала их тягу к дальним путешествиям и, рано оперившись, каждый раз возвращалась в родное гнездо, полная новых впечатлений и переживаний.

«Однажды настанет и наш черед, Рашид. Но не скоро… Нет, еще не скоро. Нам еще предстоит наверстать упущенное. Даже после двадцати одного года совместной жизни. Я просто не хочу жить без тебя…»

Когда Рашид отправлялся в пустыню, он вспоминал там о своей первой семье, оставленной из-за Майи. Майя знала, Рашида до сих пор тяготит эта вина, как и то, что он не смог спасти Джамилу. Еще он вспоминал в песках обе предыдущие жизни, жизнь Рашида ибн Фадх ибн Хусам аль-Дина и Абд ар-Рауфа. Теперь же он стал Рашидом аль-Шахином и, похоже, был счастлив. И свободен.

«Живи счастливо, живи свободно». Мы смогли, Джамила. Одному Богу известно как, но у нас получилось. И я благодарю его за это каждый день…»

– Хочешь, пойдем?

Майя кивнула и взяла сына под руку.

– Отвези меня домой, – прошептала она. «В Каир. К Рашиду».

– Расскажешь ты мне наконец когда-нибудь?..

– Думаю, ты мне все равно не поверишь…

– Хотя бы попробуй…

Их голоса раздавались на католическом кладбище у церкви Святой Марии Магдалены в Мортлейке. Прохладный вечерний воздух донес их до полной женщины в наряде вдовы, наблюдавшей из-под вуали за посетителями опухшими, покрасневшими от слез глазами. Она удивленно смотрела вслед паре. Совершенно определенно – мать и сын… В голове пронеслась мысль, поразившая ее, точно удар сабли: «Так мог выглядеть сын Ричарда… Такой темный…»

Прикрыв рот носовым платком, она пошла с кладбища. Она похоронила здесь мужа, но часто приходила к его могиле. Ей предстояло сделать это еще много раз в оставшиеся несколько лет, прежде чем тоже упокоиться рядом с ним, в кочевой палатке из мрамора.