Ангелочек. Время любить - Дюпюи Мари-Бернадетт - Страница 3

Стоявший поодаль батрак наблюдал за Анжелиной.

— Запрягай мою лошадь, — обратилась она к нему. — У меня нет ни малейшего желания задерживаться у твоего хозяина.

Батрак побежал в сторону конюшни. Когда он вернулся с коляской, держа кобылу под уздцы, Анжелина по-прежнему искала железную коробку, в которую складывала ножницы, иглы и нитки.

— Чего-нибудь не хватает, мадемуазель?

— Да, главного — моего кожаного саквояжа, — ответила она.

Едва сдерживая рыдания, она складывала инструменты в подол фартука.

— Я помогу вам. Мсье Мессен — славный мужик, конечно, но только когда не гневается. Да вот он, я вижу его, ваш саквояж! Стойте здесь, я сейчас сниму его.

Подросток указал рукой на ветку каштана, росшего перед фасадом дома. Саквояж висел там, зацепившись ручкой за сучок.

— Спасибо, ты очень любезен, — вздохнула Анжелина. — Будь осторожен.

— Это не очень высоко, я быстро его достану.

Анжелина смотрела, как паренек залезает на дерево и с привычной ловкостью добирается до ветки. К счастью, кошелек лежал в кармане ее юбки. Она тайком вынула монету достоинством в двадцать су, чтобы отблагодарить батрака. Тот слез на землю и с довольным видом протянул ей саквояж.

— Держи! Это тебе за труды, — сказала Анжелина, протягивая ему монету.

— Не надо, мадемуазель. Мне достаточно вашей улыбки. Я это сделал ради ваших прекрасных глаз.

— Не глупи. Деньги есть деньги.

Смутившись, паренек взял деньги. Молодая женщина убрала инструменты, которые теперь ей предстояло тщательно вымыть. Взбираясь на сиденье, Анжелина заметила в окне дома Жана Мессена. С перекошенным от ярости лицом он прижимал к себе тельце ребенка.

— Боже! Несчастный! — прошептала Анжелина. — Давай, Бланка, рысью!

Кобыла резво покинула пределы фермы. Свежий утренний воздух ласкал лицо Анжелины. Она с наслаждением вдыхала стойкий аромат сирени, росшей по обочинам дороги.

— Все закончилось! Наконец-то закончилась эта ужасная ночь! — твердила Анжелина.

Пять месяцев прошло с Рождества, на которое Жерсанда де Беснак, благодетельница Анжелины, подарила ей коляску и кобылу испанской породы. Престарелая дама, все еще очаровательная женщина семидесяти лет, исповедующая протестантство, всегда поступала осознанно.

— Ты не можешь ходить по окрестностям Сен-Лизье пешком, мое дорогое дитя. Ты выиграешь время, если будешь ездить на коляске, — заявила старая дама, прекращая тем самым бурные возражения своей протеже.

Несмотря на все преимущества такого способа передвижения, Анжелина часто ловила осуждающие взгляды родственников женщин, к которым она приезжала принимать роды. За ее спиной перешептывались, хмурили брови, порой относились к ней недоверчиво. Накануне, едва она въехала во двор Мессенов, хозяин дома громко заметил:

— Посмотрите на эту особу! Воображает, что она доктор. А ведь я послал за ней телегу!

Это стало для Анжелины больным местом, как говорил ее отец. Обычно люди, нуждавшиеся в услугах повитухи, сами привозили ее к будущей матери, а затем отвозили домой. Но бедняки, чтобы обратиться к ней за помощью, были вынуждены идти пешком, иногда тратя на свой путь несколько часов. Теперь Анжелина могла вместе с ними ехать к роженицам на своей коляске. Она выигрывала драгоценное время и радовалась, что у нее появилась возможность благополучно, порой пуская кобылу в галоп, довозить до дома пациентки ее обезумевшего отца, сестру или мать.

«Дражайшая мадемуазель! — подумала Анжелина. — Что бы я делала без вас?»

Анжелина испытывала глубокое почтение к Жерсанде де Беснак, заботившейся о ней на протяжении многих лет. Эта богатая аристократка родом из Севенн заботилась об образовании и воспитании Анжелины, а потом усыновила Анри, ее сына, рожденного от преступной, но страстной связи с Гильемом Лезажем, молодым буржуа. Маленький мальчик, объявленный наследником де Беснаков, избежал печальной участи незаконнорожденных детей. Но это была тайна, и даже сам Огюстен Лубе не знал, что стал дедом. Год назад Огюстен женился на своей соседке Жермене Марти. И теперь сапожник вел размеренный образ жизни в доме своей второй супруги, окна которого выходили на рыночную площадь города.

— Рысью, Бланка, рысью! — крикнула Анжелина, когда коляска выехала на дорогу, идущую вдоль реки.

Воды Сала, разбухшей от талой воды, омывали корни тополей и ясеней, росших по берегам реки. Расправив крылья, взмыла цапля. Природа просыпалась. Дрозды и синицы, сидевшие на ветках, устроили настоящий концерт. Молодая женщина немного упокоилась. Весна была ее любимым временем года. Ей не надоедало любоваться лугами, поросшими желтыми и розовыми цветами и высокой травой.

Анжелина уже подъезжала к старинному городу Сен-Лизье, примостившемуся на высоком скалистом уступе, когда выглянуло солнце. Золотые лучи озарили серые камни укреплений, охровые крыши двухэтажных домов.

«Как я была бы счастлива, если бы малыш родился живым и здоровым, если бы смогла увидеть, как он припал к материнской груди! — думала Анжелина. — Бедная мадам Мессен! Так жалко ее! Судя по характеру ее мужа, он скоро начнет ее попрекать, что она не сумела родить ему столь желанного сына. Если верить словам его матери, в июле ему исполнится пятьдесят лет, так что неудивительно, что он хочет иметь наследника».

Она пустила кобылу галопом. Колеса крутились быстро, и из-под них во все стороны летели песок и гравий. Анжелина немного натянула вожжи около улицы, которая, устремляясь вверх, вела к колокольне. Склон был слишком крутым, и лошади могли взобраться по нему только шагом.

— Ну, Бланка, давай! — пропела Анжелина. — Крепись, моя красавица!

В свежем воздухе витал запах теплого хлеба. И тут молодая повитуха поняла, что проголодалась. Эжени Мессен не предложила ей ни перекусить, ни выпить чаю или кофе.

«Какие странные люди!» — подумала Анжелина в тот самый момент, когда из заброшенного сада, с левой стороны, выскочила собака. Это была огромная овчарка с густой белоснежной шерстью. Собака звонко залаяла.

— Спаситель! Мой славный Спаситель! Ты ждал меня! — воскликнула Анжелина, попридержав кобылу. — Залезай быстрее!

Овчарка запрыгнула в коляску гораздо проворнее, чем можно было бы ожидать, судя по ее размерам и весу, и положила голову на колени своей хозяйки. Анжелина стала гладить собаку по голове, радуясь ее присутствию.

— Спаситель, ты хотел бы поехать со мной, но дома тебе лучше. На ферме, откуда я возвращаюсь, живет собака, которую наверняка испугал бы твой пыл. Но я же просила Розетту запереть тебя в конюшне!

С этими словами Анжелина продолжила путь. Она свернула на улицу Нёв, а затем выехала на площадь с фонтаном. На паперти собора спал, опираясь головой о стену, нищий, укутанный в коричневый шерстяной плащ. Это был мужчина с седыми волосами и морщинистым лицом.

— Он пришел к первой мессе, — прошептала Анжелина. — Октавия тоже, безусловно, придет.

Улыбка озарила прелестное лицо Анжелины при мысли о служанке Жерсанды де Беснак. Октавия, бывшая протестантка, добровольно перешла в католическую веру, когда ей было уже более пятидесяти лет. Казалось, она преисполнилась решимости наверстать упущенное время, поскольку эта крепкого телосложения особа с еще не поседевшими волосами, очень набожная и жизнерадостная, неизменно присутствовала и на утренних, и на вечерних службах.

— Я посплю несколько часов, а потом навешу своего малыша, — решила Анжелина.

Она горько сожалела, что не может сама воспитывать своего ребенка. Проезжая под аркадами крытого рынка, она мысленно представляла Анри, лежащего в постели в этом причудливом доме с фахверковыми стенами, который был построен на уступе, выбитом в скале. Этот просторный дом, возведенный два столетия назад, покорил Жерсанду де Беснак, большую ценительницу оригинальности и красоты. Она понимала толк в дорогих нарядах, редких безделушках, цветах и себе подобных. Старая дама следила за тем, чтобы прическа ее протеже, одежда, внешний облик были соответствующими… Это раздражало сурового Огюстена Лубе, привыкшего жить скромно. Сапожник старательно избегал общения с этой аристократкой, которая говорила вычурно и вела себя немного вызывающе.