Ангелочек. Время любить - Дюпюи Мари-Бернадетт - Страница 96

— Погодите, — остановила ее Розетта. — Я не закончила. По сути, мсье Луиджи очень похож на вас.

— Что? Конечно нет!

— О да! В тот день, когда с Гильемом случилось несчастье, я видела, как вы вся в слезах вбежали во двор. Вы были белая как мел. А потом вам стало нехорошо. Я знаю, что вы пишете его невестке, а она отвечает вам. И я готова спорить, что, если бы ваш Гильем остался один-одинешенек, да к тому же увечный, вы бы переехали к нему и стали ухаживать за ним, даже если бы любили другого мужчину. Вам всегда жалко болезных и несчастных. И мсье Луиджи тоже! Ему было так жаль меня, что он не нашел ничего умнее, чем сказать, что женится на мне.

— Розетта, я уже ничего не знаю наверняка. Ты, такая милая, попыталась утешить меня, но давай оставим этот разговор. Теперь послушай, что я тебе скажу. Тебе будет больно, когда я буду делать то, что намерена сделать. Очень больно. Поэтому мне хотелось бы, чтобы ты вдохнула эфир. Я всегда держу его для пациенток, которые испытывают мучительные боли во время родов. Только когда ты впадешь в забытье, я не сумею держать твои ноги в нужном положении, тем более что одна нога у тебя в гипсе. Я боюсь, малышка, я очень боюсь поранить тебя, сделать неловкое движение.

— В таком случае не давайте мне эфир. Плевать, что мне будет больно, клянусь!

— Розетта, я никогда не делала абортов. Помогать женщине рожать ребенка — да, в этом ремесле я преуспела. Но… Я собираюсь использовать медный зонд.

Анжелина не смогла больше ничего добавить. Прижав руку к сердцу, она расплакалась.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты крепко спала, чтобы проснулась, когда все будет кончено, — всхлипывала Анжелина.

— Ну, мадемуазель Анжелина, вы потом усыпите меня своим эфиром, и я проведу прекрасную ночь. Мы обе должны быть сильными. Я готова страдать, если завтра стану такой, какой была прежде, Розеттой, которая поет, месит тесто для булочек и целует вашего малыша.

— Хорошо, я согласна.

Повитуха сделала глубокий вдох. Ценой невероятных усилий, собрав всю волю в кулак, она сумела обуздать страх и немного расслабилась. В безукоризненно чистом халате и в таком же чистом белом переднике, она сделала сильнее пламя двух больших керосиновых ламп и принялась молча молиться. «Прости меня, Господи Иисусе, и ты, Пресвятая Дева Мария! Я делаю это вполне осознанно, но прошу вас не судить меня слишком строго».

Однако, едва взяв в руки инструмент, Анжелина снова почувствовала страх, но на этот раз иного рода.

«А вдруг кто-то постучит в ворота, чтобы позвать меня на помощь рожающей женщине? Сейчас или через час… Боже, тогда я не смогу это закончить! К тому же нельзя оставлять Розетту одну. Господи, молю тебя, сделай так, чтобы сегодня вечером никто не пришел ко мне!»

Через тринадцать минут — это Анжелина знала наверняка, так как смотрела на настенные часы, — она закончила. И хотя молодая женщина чувствовала безмерное облегчение, ее тело сотрясала конвульсивная дрожь. «Сколько крови! Я убила живое существо, Божье создание! Но почему Бог допускает подобные ужасы? Отец, который вступает в кровосмесительные отношения, пьет, насилует своих дочерей…» — думала Анжелина.

А в это время Розетта пыталась восстановить дыхание. Живот буквально разрывался от мучительных спазмов, но девушка даже не стонала. Резкая боль пронзила все ее тело, когда Анжелина ввела зонд в матку, но и тогда Розетта не закричала.

— Мадемуазель Энджи, дайте мне вашего эфира, — простонала Розетта.

— Да, сейчас. Подожди минутку, мне что-то нехорошо.

С этими словами Анжелина побежала к небольшой раковине, стоящей в углу помещения. Через мгновение ее вырвало.

— Черт возьми! Вы заболели? — встревожилась Розетта.

— Нет, пустяки…

Анжелина выпила воды, которую всегда держала в большом фарфоровом кувшине, потом прополоскала рот и умылась. Сердце ее бешено билось, но ни за что на свете Анжелина не должна была показать Розетте свою скорбь, свое горе, свой стыд.

«Никто меня не побеспокоил, и это к лучшему, — говорила она себе. — Завтра я закрою диспансер, завтра я перестану быть повитухой с улицы Мобек. После того как я совершила это преступное деяние, я больше не могу заниматься своим ремеслом. Нет! Я нарушила закон и клятву, данную матери. Я предала Господа Бога и свою веру. Я с этого момента не буду повитухой. Ни за что!»

— Мадемуазель Энджи, вам лучше? — вновь спросила Розетта.

— Да, конечно. Сейчас ты выпьешь немного шафранноопийной настойки и приложишь к лицу салфетку, пропитанную эфиром. Этого будет достаточно. Я буду спать около тебя, в кресле. Все прошло хорошо. Тебе нечего опасаться.

Через несколько минут Анжелина потушила лампы и зажгла свечу. Закутавшись в шаль, она удобно расположилась в кожаном кресле, подаренном Луиджи. Лежавший посреди двора Спаситель охранял их покой. Судя по всему, Розетта заснула. Черты ее лица расслабились, а бледные губы сложились в легкую улыбку.

Спаситель лаял. Этот хриплый лай был отчетливо слышен в предрассветной тишине. Анжелина проснулась. Окинув взглядом диспансер, она сразу же вспомнила, что здесь произошло около полуночи.

Анжелина быстро встала и осмотрела еще крепко спящую Розетту.

«Так, кровотечение обильное, но не внушающее тревоги. Температура тоже в норме».

Теперь Спаситель, усевшись около двери, рычал. Анжелина отдернула занавеску, посмотрела в окно, потом вышла во двор, полагая, что кто-то звонит в колокольчик, висящий на воротах, которые накануне она заперла на ключ.

— Вероятно, сейчас шесть часов, — вполголоса сказала Анжелина, глядя на северо-западный горизонт.

Было свежо. По долине Сала плыл туман.

— Успокойся, моя собака! — велела она Спасителю. — Надеюсь, ты лаешь не на кошку.

Для очистки совести Анжелина решила проведать Бланку. Кобыла спокойно жевала сено.

— Здравствуй, моя красавица, — прошептала Анжелина.

Никто не стучал в ворота. Медный колокольчик наверняка был неподвижен вот уже в течение нескольких часов. Но Спаситель нюхал землю. Наконец раздался голос:

— Анжелина, открой, прошу тебя! Это Луиджи. Этой ночью я писал тебе, но потом разорвал все листы. Я очень беспокоюсь о тебе и о Розетте.

Анжелина, прислонившись к воротам, прижалась щекой к деревянной створке.

— Анжелина, я знаю, что ты там. Я слышал твои шаги, слышал, как ты разговаривала с собакой. Так больше не может продолжаться! Вчера я хотел помочь тебе, утешить тебя, но сделал все наоборот. Я оскорбил тебя!

Анжелина по-прежнему хранила молчание. Ей не хотелось отвечать. Однако она кивнула, словно Луиджи мог ее видеть. «Да, ты меня оскорбил, ты лишил меня сил в тот момент, когда я больше всего нуждалась в них», — думала молодая женщина.

— Анжелина, прошу тебя! Если бы ты знала, как вчера утром я был счастлив, идя по улице Нобль с кольцом моей бабушки в кармане жилета! Я хотел увести тебя в заброшенный сад, взять тебя за руки, за твои прекрасные руки, и предложить обручиться. Буду с тобой честен. Это была идея Жерсанды. Она сурово отчитала меня и открыла глаза на многие вещи. Например, она сказала, что я ничем не подтверждаю свою любовь, что боюсь брать на себя определенные обязательства. Но мне помешала Розетта. Мы с тобой оба сочли, что она умерла или вот-вот умрет. Я был один рядом с ней, когда она пришла в сознание. Я был уверен, что она агонизирует. Она призналась мне в том, что сделал с ней отец. Я обезумел от ярости, от бессилия перед животной похотливостью мужчин, которые, впрочем, не имеют права называться так. Розетта… Я люблю ее. Да, я люблю ее как младшую сестру, которой у меня никогда не было и которой у меня никогда не будет, учитывая возраст моей матери. Я обезумел до такой степени, что предложил ей выйти за меня замуж, ни на мгновение не задумываясь, что будет представлять собой этот брак. Я чувствовал необходимость защитить ее, показать ей, что она вовсе не заслуживает презрения, что в моих глазах она по-прежнему чиста и непорочна. Ни на секунду — слышишь? — ни на секунду я не предполагал любить ее как жену. Я думал лишь о совместной жизни, когда я смогу заботиться о ней.