Неукротимая Сюзи - Башельери Луиза - Страница 47

В течение этого – 1721 – года она сопереживала злоключениям Картуша, о которых узнавала из «Газетт де Франс». О том, как его казнили, она узнала также и от господина де Пенфентеньо, который ездил в Париж по своим делам и присутствовал на казни этого разбойника на Гревской площади.

– Говорят, что его выдала какая-то женщина. Его схватили в одном из кабачков. Затем его босого отвели в Шатле и держали там в клетке, закованным в цепи. Поскольку парижане проявляли по отношению к нему слишком большое любопытство, его затем перевезли в Консьержери[90], куда к нему заглянул даже сам регент. Его допрашивали и без пыток, и с пытками, но он в своих преступлениях так и не признался. Тем не менее его колесовали[91].

Эдерна вздохнула.

– Готов поспорить, что в народе из него сделают героя! – продолжал ее муж. – Эти разбойники – не менее жестокие и жадные, чем пираты, свирепствующие на море… И не менее популярные! В порту наперебой поют песни о приключениях Олоне[92], Черной Бороды[93], Калико Джека[94] и других, менее знаменитых пиратов! О Картуше тоже уже сложили горестную песню! Ее текст продают на каждом перекрестке. Вот, можете его почитать.

Он достал из кармана камзола листок низкосортной бумаги, на которой был напечатан текст песенки: везде и всюду если не пели, то по крайней мере читали ее.

Сюзи, задумавшись, молчала. Она, может, помолилась бы сейчас за упокоение души Картуша, однако молиться она уже давным-давно отвыкла. Впрочем, если бы ей пришло в голову, что, стоит ей хорошенько помолиться и Небеса вернут ей любовника, она охотно молилась бы с утра и до вечера, перебирая при этом четки.

Любовника у нее больше не было, и она не знала, что ей делать с золотом, которое она хранила в своей комнате в сундуке, почти уже не вспоминая о нем. Если бы господин де Бросс сейчас попросил ее вернуть те деньги, которые выиграл у него Антуан Карро де Лере, она безропотно подчинилась бы, да еще и добавила бы сверху что-нибудь из той прибыли, которую она получила в результате захвата «Нины».

Прошло еще одно лето, а затем – осень, зима, весна и снова лето.

Двадцать пятого октября 1722 года его высочество дофина[95] короновали в соборе в Реймсе, однако поскольку он еще не достиг совершеннолетия, власть осталась в руках регента. В последующие недели коробейники заработали немало денег, продавая картинки, на которых была изображена церемония коронации. На них можно было увидеть двенадцатилетнего мальчика, облаченного в мантию, отороченную мехом горностая и расшитую изображениями лилий. На них также можно было полюбоваться инфантой[96] Испании – невестой этого мальчика. Однако Реймс находился довольно далеко от Сен-Мало, а потому такие картинки до Сен-Мало и его окрестностей не доходили и потревожить воображение Сюзанны они не могли.

Если в ее голове и начинали рождаться какие-то замыслы, то она откладывала их на потом, мысленно убеждая себя в том, что ее долг – помогать Эдерне, у которой с тремя маленькими детьми забот было хоть отбавляй.

С тех пор как она возобновила свои занятия фехтованием в замке Элуана, он еще ни разу не пытался снова заявить о своих чувствах к ней. Чувства эти, однако, еще не исчезли: это было заметно по нежности его взглядов и по неизменно меланхоличному выражению его лица. Сюзи была благодарна ему за то, что он сдерживал свои порывы, которые поставили бы ее в неловкое положение. Элуан оставался для нее учителем фехтования и близким другом, не претендуя при этом на что-то еще, как бы ему этого ни хотелось. Ему, впрочем, было известно о том, кем и чем был для Сюзанны Ракидель, и о том, что в результате исчезновения этого человека сердце Сюзанны стало свободным.

Элуан де Бонабан теперь с нетерпением ждал того времени, когда юный Людовик XV достигнет совершеннолетия и власть перейдет в его руки. А пока что этот славный дворянин влачил жалкое существование в своем замке, который под воздействием дождя и ветра постепенно рушился и грозил развалиться полностью. Господин де Пенфентеньо не мог оказать Элуану материальной помощи, потому что и сам оказался в довольно затруднительном финансовом положении.

Как-то раз в мае 1723 года, после того как ученица изрядно погоняла по залу своего учителя фехтования, они оба – измученные и вспотевшие – уселись на крыльце замка, чтобы немного отдохнуть.

– Я вынужден с грустью констатировать, что учить вас мне больше нечему, – сказал Элуан, все еще тяжело дыша. – Вы теперь, пожалуй, вполне могли бы потягаться и с покойным герцогом Неверским, мастерство которого по части фехтования вызывало в его время немало восхищения.

Сюзи, засмеявшись, ответила шуткой:

– Заслуга принадлежит тому, кто потрудился меня обучить! Я никогда не смогу вас в полной мере отблагодарить, мсье. Я знаю, что искусство фехтования считается уделом сильного пола, однако, если бы мне снова довелось скрестить шпаги или сабли на палубе судна или на лужайке, можете быть уверены, что я вспомнила бы вас добрым словом!

– Что означают ваши слова, Сюзанна? Вас опять тянет к приключениям?

– Нет, не тянет, но разве человек может заранее знать, что уготовано ему в будущем?

– Провидение пока что вас не очень-то щадило. Жизненные тяготы выработали у вас силу, которой обладают отнюдь не многие, но не лишили при этом вас и крупицы очарования. Ваше будущее наверняка будет прекрасным.

– Точно такой же комплимент можно сказать и вам, мсье. Мне, безусловно, хотелось бы надеяться, что ваши предсказания сбудутся.