Империум человечества: Омнибус (ЛП) - Ренни Гордон - Страница 496

Сила и значимость слов старшей сестры заставили канониссу задуматься; долгий миг две женщины испытующе смотрели друг на друга. Наконец Галатея завершила немую сцену и достала новый инфопланшет с электропером.

— Что бы ты обо мне ни думала — я всегда считала тебя образцовым воином. Поэтому, и только поэтому, я даю тебе разрешение на его преследование. — Она вывела на экране ряд слов, и стеклянная панель преобразовала текст в четкие буквы, как они были написаны. — Но имей в виду, у тебя нет права на ошибку. Если ты не призовешь Вауна к ответу, это будет концом для тебя — и вдобавок ты потащишь за собой госпитальерку.

Планшет издал мягкий мелодичный звук, когда построение сообщения завершилось.

Мирия отвесила низкий поклон.

— Благодарю вас, сестра-канонисса. Обещаю, мы увидим, как колдун сгорает за свои деяния.

Канонисса криво улыбнулась.

— Меня не надо в этом убеждать, старшая сестра. Уважаемый лорд Ла-Хайн неотрывно следит за нашим монастырем. Я уверена, он захочет знать в деталях, как ты планируешь найти псайкера.

— Не понимаю.

— Поймешь. Благословение раной начинается сегодня с восьмью ударами колокола, и обычаи требуют присутствия нашего ордена на торжестве в Лунном соборе. — Галатея сделала пренебрежительный жест, завершив разговор. — Ты сопровождаешь меня. Надень рясу и все свои знаки почета, сестра. Оповести свое отделение.

Игравшие на улицах дети, слишком малые для понимания сущности ритуала покаяния взрослых, бегали около телег флагелляторов и закидывали камнями стонущих, грязных людей, находившихся там. Кающимся грешникам, доставленным на Неву на челноках-скотовозах с исправительных шахт и рабочих лагерей на лунах, обещали сократить срок договора или приговора, если они переживут большие игры празднества. Те, чья воля была сломлена или от кого уже не было пользы, содержались на лунах, где продолжали работать до смерти. Лишь мужчинам и женщинам, в которых еще горела искра внутренней силы, разрешалось пожертвовать собой на благо организации церкви в ежегодном праздновании.

В молельнях жрецы и клерки говорили одно и то же каждому, кто был полон раскаяния: быть человеком — означает родиться и жить лишь по воле Императора. Упорное внушение и набожность были лучшим лекарством, не оказывавшим действие лишь на совсем павших духом. Преступники и еретики, иноверцы и рабы — только они не имели права голоса в церкви и поэтому являлись лучшими жертвами для Благословения раной. Ходили слухи, что к тем жертвам добавляли невинных людей, которые чересчур громко заявляли о строгих правилах церкви или вялом, никудышном режиме планетарного губернатора, — проведение фестиваля всегда избавляло город от тех, кто мыслил подобным образом.

В других имперских мирах праздновали сбор урожая и жертвоприношения, проводились великие церковные песнопения, на некоторых — посты и пляски. Миллиарды людей на миллионах планет славили величие Повелителя Человечества официально одобренными способами. Здесь, в мире богословов и твердых догм, не было разделения между фанатичным покаянием и благочестивым поклонением.

В этом году Норок изобиловал сплетнями на улицах и площадях, в семинариях и схолах. Лорд-диакон пообещал ознаменовать начало фестиваля смертью колдуна — не зрелищными фейерверками или световыми эффектами, как в прежние годы, а смертью настоящего живого псайкера. Теперь, когда прибытие оного сорвалось, слухи ползли по городу, как крысы по стенам.

Знать и богатеи смотрели на простолюдинов и делали вид, будто им известно, какое столь же грандиозное зрелище подготовили лорд Ла-Хайн и губернатор Эммель, чтобы успокоить народ. Некоторые люди надевали свои ритуальные одеяния или выбирали костюмы, если им выпадало счастье получить кроваво-красный пригласительный билет. Торговцы иконами наполняли свои лавки товаром и практически сразу весь его продавали, затем выкладывали по новой, и все опять раскупалось, пока торговцы перебирали в руках имперские деньги и заверенные церковью четки для счета десятины.

В этом году появились новые хлопковые рубашки с вышитыми золоченой канителью аквилами. Силовики уже навели порядок в полотняном квартале — после того как там продали весь запас. В другой части города проводились религиозные парады, где маленькие девочки раскрашивали себя ярко-желтыми красками и надевали крылья, празднуя приход Селестины. В некоторых районах люди шумно закидывали камнями тех, чьи мелкие преступления остались без внимания стражей порядка. Настроение толпы необычным образом сочетало жизнерадостность и агрессивность; под внешним спокойствием скрывалась жажда грубого насилия. Это ясно читалось в глазах бегущих детей, на лицах их родителей и в рвении тысяч городских клерков.

Повозки, сцепляясь с кабелями, съезжались по ровным скатам к величайшей базилике Норока — высокой башне Лунного собора. Издали она напоминала длинный конус с симметричными впадинами по бокам. На самом деле эти пустоты располагались в точном соответствии со сложными траекториями многих неванских лун, и в течение ночи прихожане могли видеть крохотные огоньки на поверхности отдаленных черных сфер.

В нижней части церкви находилось овальное кольцо амфитеатра, с которого лорд Ла-Хайн иногда сам читал проповеди. Древняя сила огромных гололитических прожекторов, расположенных по краям кольца, превращала его в пылающий призрак высотой в десять ярусов, а декоративные медные трубы громкоговорителей разносили голос по всему городу. Пока на арене царила тишина, но скоро все должно было измениться. Очертания сложных декораций и крупных секций сцены сливались, создавая чужеродные тени при желтом свете осветителей аэростатов. Как только повозки выпустят своих актеров и орудия будут заряжены, а костюмы надеты — великое празднование этого дня начнется.

Впервые Верити взглянула на великую палату Лунного собора через наплечник силовой брони сестры Мирии. Высокий сводчатый потолок из белого камня простирался над головой. Камень необычно блестел из-за прожилок яркой слюды в материнской породе. Огни плясали и переливались в вышине, вызывая новое чувство, не похожее на то, которое испытываешь, находясь внутри монастыря. Госпитальерка никогда не видела так много золота в одном месте. Оно покрывало каждую поверхность, длинными линиями тянулось через весь мозаичный пол, завитками слов на высоком готике поднимаясь по колоннам и разветвляясь на тонкие нити, словно громадная паутина медового цвета.

Находившиеся здесь люди были покрыты золотом, как и интерьер собора. Мимо Верити прошла группа женщин с таким ярко выраженным отпечатком презрения на лицах, что казалось, будто они специально его в себе воспитывали. Их одежды походили на инквизиторские мантии; наиболее смелые носили наряды, как у живых святых. Они обмахивали себя тессенами — полукруглыми веерами из тонкого нефрита, которые можно было использовать в бою как режущее оружие.

И все же Верити сомневалась, что хоть одна из этих благоухающих благородных дам когда-нибудь воспользуется им по назначению. Группы искусно сделанных сервиторов порхали рядом с каждой из них: одни открывали вино, другие пробовали его для своих хозяев. Каждый илот, вероятно, был вооружен скромным, но смертоносным огневым оружием. Она наблюдала за тем, как механические рабы носятся туда-сюда, и за поведением женщин по отношению к ним: они никогда не смотрели в их сторону и не говорили с ними. Игнорировали их существование, но полностью зависели от них.

Одна из женщин что-то прошептала, прикрывшись своим веером, и толпа обступивших ее друзей захихикала. Верити, самая маленькая и простая из всех присутствующих на километры вокруг, знала, что насмешка относилась к ней.

Боевая сестра Кассандра, идущая рядом, уловила искру злорадного веселья и демонстративно фыркнула, прежде чем перевести свой солдатский взор на сервиторов.

— Распространенная боевая конструкция, — отметила она, ни к кому конкретно не обращаясь, — но мне кажется, любой нападающий убежит сам, прежде чем рабам прикажут использовать оружие.