Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том 2 (ЛП) - Рейнольдс Джош - Страница 577

— А потом, когда работа будет закончена. Вы позволите мне уйти?

— Ты будешь волен отказаться от моего гостеприимства, когда подаришь мне что-то, что я посчитаю достойным твоего таланта. Если твоя работа меня порадует — я щедро вознагражу, обещаю.

— А если нет, что тогда?

Вопрос повис в воздухе между ними.

Джованни поставил кубок и вернулся к мольберту с приготовленным холстом. Как он предполагал, рядом лежала палитра со всем, что только может понадобиться художнику для работы. Готтио взял карандаш для эскизирования и перочинный ножик. Вызов, как сказала она, это действительно был вызов. Написать душу создания тьмы, нежити. Запечатлеть только правду, ту, что лежит под совершенной бессмертной кожей, да еще и удовлетворить самого требовательного из заказчиков. Это будет либо его величайшая работа, либо последняя.

Джованни повернулся к ожидавшей его фигуре. Опытным глазом он видел ее как набор поверхностей, углов, линий, переходов между светлыми и темными частями. Те практически невидимые глазу тонкости, от которых будет зависеть его жизнь, придут позже.

— Начнем?

Как и другие обитатели виллы, Джованни работал по ночам и спал днем. Каждую ночь после заката за ним приходили. Каждую ночь она позировала ему. Она говорила, пока он работал — Готтио всегда просил не молчать тех, кого рисовал. Портрет должен быть большим, чем просто изображение внешней оболочки. Она рассказывала ему истории своей родины: истории о богах, героях и злодеях, чьи дела и имена давно уже позабыты всеми, кроме бессмертных; истории о могучих городах и неприступных крепостях, оставивших после себя только руины, погребенные под песками пустыни.

Иногда за ним не приходили. В такие ночи она посылала ему извинения, сопровождаемые подарками: изысканные вина и кушания, книги, чтобы было проще провести время. Литература, обычно историческая или философская, занимала художника. Некоторые произведения были написаны на неизвестных Джованни языках: наречиях столь легендарных, сколь и удаленных Катая и Ниппона. Одна из книг была сшита из тонких листов меди, покрытых странными иероглифическими письменами, вряд ли сделанными человеком.

Пленник знал, что на вилле были и другие жители, помимо его безликих тюремщиков и самой хозяйки, но никого из них он не видел. Когда Готтио лежал в своей камере, читая, он слышал многое происходящее вокруг него. Каждую ночь кто-то приезжал. Слышны были шум копыт, грохот колес экипажа, звон сбруи. Один раз, как ему казалось, он слышал взмахи широких кожистых крыльев, и, возможно, даже видел нечто похожее на летучую мышь, затмившее собой луну.

Были и другие звуки — крики и рыдания, однажды даже крик младенца — они раздавались из подвалов глубоко под камерой. В такие моменты Джованни лицом зарывался в матрас или читал вслух отрывок из книги, до тех пор, пока звуки не затихали или художник не убеждал себя, что не слышит их.

В одну из ночей она позировала очень мало. Один из одетых в черную робу слуг с боязнью вручил своей госпоже опечатанную трубку со свитком. Во время чтения лицо ее изменилось — «преобразилось», — подумал Джованни. На секунду он увидел в ней дикое и жестокое создание тьмы, спрятанное от него под человеческой маской. Новости были одновременно срочными и нежелательными, и она неожиданно прервала позирование, коротко приказав художнику пройти вместе с тюремщиком в свою камеру. Готтио заснул сразу же, как коснулся подушки, утомленный жестким ритмом работы.

Потом он услышал звук, разбудивший его. В комнате находился еще кто-то.

Лицо появилось из сумрака камеры. Вошедший наклонился над кроватью, глаза его зло смотрели на Джованни. Заостренные зубы застыли в оскале, их было слишком много для рта любого человека. Это оказался слуга Хемаллы, Мариато, именно он сидел со мной в таверне той ночью. Он, очевидно, недавно насытился: его дыхание было подобно испарениям с бойни.

— Шехерезада. Вот как я буду называть тебя, — прорычал вампир, смотря вниз с ненавистью и безумной жаждой крови, — знаешь ли ты это имя, маленький художник? Это имя с ее родины, имя рассказчицы, продлевавшей свою жизнь тысячу и одну ночь, развлекая своего хозяина сказками и историями.

Вампир поднял покрытую щетиной руку, показывая на полудиск луны. Кольцо на его пальце сверкнуло зеленым светом.

— Как думаешь, сколько еще ночей осталось, моя Шехерезада? Ее враги приближаются, и когда лицо Маннлиб полностью откроется, мы уйдем отсюда. Будет ли твоя бесценная картина закончена к тому моменту? Я сильно сомневаюсь, ведь такие вещи требуют много времени и старания, не так ли?

Он замолчал, наклоняясь ниже, шипя в лицо Джованни, удушая художника резким запахом своего дыхания.

— Она не сможет взять тебя с собой, тем более, она не сможет оставить тебя в живых, ибо тебя схватят ее враги. Так что же она с тобой сделает, моя Шехерезада?

Вампир снова растворился в тени, его голос превратился в шепот.

— Когда полный Маннлиб воссияет, ты будешь моим.

— Я не нравлюсь вашему слуге, Мариато. — Она подняла на художника взгляд, полный интереса. В первый раз он осмелился заговорить с ней без разрешения. Она полулежала на диване в той же позе, в какой он видел ее в первый раз. Плоды странного фрукта с темной кожицей лежали в чаше на полу возле нее.

Основная часть картины была закончена, и теперь надо было сконцентрироваться на добавлении деталей к изображению лица.

— Он ревнует, — ответила она. — Боится, что надоест мне, и я найду себе другого фаворита вместо него. — Сощурившись, она посмотрела на Готтио. — Он побеспокоил тебя? Сделал или сказал что-то, способное помешать твоей работе?

Джованни не сводил глаз с работы, не желая встречаться с ее проницательным взглядом.

— У него есть право ревновать?

Она улыбнулась, наградив его взглядом, полным скрытого удовольствия.

— Может быть, — задумчиво сказала Леди, — ведь подобные ему всегда находились рядом со мной, но они скучны и лишены воображения. Возможно, я найду нового спутника, но уже не нобиля и не воина. Вполне вероятно, что это будет художник. Что ты думаешь, маленький смертный? Сделать мне тебя своим новым любовником и вручить тебе дар вечной жизни во тьме?

Она рассмеялась, взяла фрукт и откусила от него большой кусок, наслаждаясь вкусом страха Готтио. Из плода потек густой, отвратительно багровый сок.

Джованни изучал линии и контуры нарисованного на холсте лица. Несколько мазков кисти, легкое прикосновение ретуши — и в ее улыбке появилась частица сардонической жестокости.

Следующей ночью Готтио вернулся в свою камеру лишь к рассвету. Войдя, он обнаружил маленький завязанный мешочек из кожи, лежавший на кровати. Открыв его, Джованни высыпал содержимое — там был лишь пепел. Озадаченный, художник наощупь проверил, есть ли там что-нибудь еще. Обнаружив что-то, он робко поднял предмет. Свет восходящего солнца осветил кольцо со знакомым изумрудом.

Мариато более не занимал позицию фаворита возле своей госпожи.

Джованни знал, что время, остававшееся у них в распоряжении, подходило к концу. Луна Маннслиб, практически полная, висела высоко на небосводе, и в последние ночи активность на вилле возросла более чем когда-либо. Доносились звуки перетаскиваемых тяжелых коробок — гробов, набитых землей, как он полагал. Теперь Джованни работал и днем, в одиночку вносил изменения столь малые, что любой другой бы даже не обратил них внимания. Добавление новых деталей и удаление старых. Исправления. Совершенствование. Из-за постоянного недосыпания и недоедания Готтио стал больше похож на слуг-вурдалаков, чем на полного, румянощекого пьянчугу, доставленного сюда всего несколько недель назад.

Единственное, что теперь имело значение, была сама картина. Величайшая работа всей его жизни. То, что Джованни должен был сделать и сделал. Все остальное, к его удивлению, больше не занимало его мысли.