Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том 2 (ЛП) - Рейнольдс Джош - Страница 637

Теперь он был один среди камней, на которых лежали символы Мидденхейма. Грубер знал, что проник в самое сердце чародейства, что между этими камнями сплетают свой пагубный узор темные незримые силы. Его волосы встали дыбом и мурашки побежали по всему телу от ощущения этих окруживших его сил. В ноздри проник сладковатый запах разложения, какой исходит от трупа недельной давности. Магия, это он понимает — и никогда не забудет. Черная магия Магия Смерти.

Он подумал о Гансе, который на их преисполненном опасностей обратном пути в Линц отогнал призрачных тварей, уничтожив коготь, за которым они охотились. Он знал, что Должен сделать то же самое… снова… здесь… и сейчас. Чтобы уничтожить чары, надо уничтожить символ. И теперь он знал, четко и ясно, о чем говорил аль-Азир.

«Их не вернуть. Они потеряны для вас навсегда. Волк Грубер, мне жаль тебя. Но я восхищен твоим мужеством. Даже хоть ты и потеряешь то, что для тебя дорого».

Выбора не было. Так было предначертано, полагал Грубер, причудливым и закономерным движением звезд. У него было время, чтобы нанести один удар, и он точно знал, куда должен направить свой молот. В конце концов, он был Волком Храма Ульрика и знал, что поставлено на карту. С одной стороны — судьба Мидденхейма, а с другой…

Челюсти Волка, столь святые, столь ценные для каждого верующего, вырезанные самим Артуром, блестели на камне прямо перед ним.

Грубер поднял молот.

Что-то вонзилось в его спину, и жуткая судорога сотрясла его тело. Грубер закричал. Когти разодрали его спину от плеч до пояса, распоров плащ, кольчугу и подлатник. Волк упал на колени. Черная фигура выросла над ним. На ее костлявых, крючковатых пальцах алела кровь — его кровь. Фигура-марионетка дернулась, блеснув дьявольским огнем в глазах, и повалила старого воина на пол ударом руки. По голове рыцаря хлынула кровь, левое ухо было почти оторвано.

Задыхаясь, Грубер смотрел на тварь, стоявшую и покачивавшуюся над ним. Ее длинные угловатые конечности дергались и тряслись. Она действительно напоминала марионетку в неумелых руках. «Или нет, — подумал Грубер, когда боль пугающим образом прояснила его сознание. — Оно похоже на недоделанного человека. Насмешка над человеком, скелет, который вспоминает, как надо двигаться, но не имеет мышц, сухожилий или привычки, чтобы достойно справиться с задачей». В падающем сзади свете фигура выглядела тем, кем и была: большим человеческим скелетом, обтянутым могильно сухой кожей и обгоревшими остатками одежды. Скелет дергался и трепыхался, пытаясь снова вести себя как человек. Пытаясь снова стать человеком.

Только глаза говорили все за это существо: розовые огни злобной ярости. Они смотрели на Грубера. Закопченные зубы разомкнулись, и иссушенный рот вытолкнул одно слово.

— Умри!

— Сначала ты! — прорычал Эйнхольт, снося ненавистную тварь мастерским ударом молота. Сложившись от удара, она отлетела в темноту за костер. Эйнхольт бросил взгляд на упавшего навзничь Грубера, но не стал тратить на него время, пока насущной оставалась более важная задача. Эйнхольт был достаточно умен, чтобы прийти к тем же выводам, что и Грубер. Он развернулся к камню и поднял молот, напоминая всем своим видом того великого бога, что когда-то создал Фаушлаг. А затем Челюсти Волка, бесценная реликвия Ордена Волка, разлетелись каскадом сверкающих осколков под молотом Эйнхольта.

И… все.

Ни большого взрыва, ни яркой вспышки, ни звука, ни дуновения ветра. В подвале просто похолодало. Стены перестали дышать. Запах магии улетучился. Напряжение в центре зала бесследно пропало. Огонь погас.

Тьма. Холод. Сырость. Запах крови и смерти.

Кто-то ударил кресалом по кремню. Небольшой огонек пронизал темноту. Лорча с зажженной лампой подошел к кругу камней, забрал маленький бархатный кошель и спрятал его в куртку.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал он в темноту, где его грубому тилеанскому выговору внимали уцелевшие Волки и фон Фольк. — Я извещу Конклав.

Через мгновение он и его лампа исчезли. Арик зажег свой светильник и поднял его над головой. Левенхерц сделал то же самое, заправив светильник последним маслом. Слабый свет разлился над окровавленным залом. Воины вытащили из вязанок рядом с погасшим костром несколько сучьев и сделали факелы. Эйнхольт помог Груберу подняться.

— Ульрик да возблагодарит тебя, брат Эйнхольт, — сказал Грубер, обнимая его.

— Может быть, Ульрик еще и простит меня, — ответил Эйнхольт.

В свете факелов они собрали все трофеи в заплечные мешки. Арик почтительно передал браслет из когтей Пантеры фон Фольку. Пантера принял браслет и кивнул Волку.

— Ульрик видел то, что вы сделали здесь. Ваша жертва не была напрасной. О вашем мужестве узнают все в моем Ордене.

— И, возможно, наши Ордена не будут с этих пор такими непримиримыми соперниками, — сказал Грубер, встав на ноги. — Во имя этого дела и Пантеры пролили свою кровь.

Он и фон Фольк пожали друг другу руки.

— Мы все собрали, — сказал Эйнхольт. Он и Арик несли мешки, полные самых ценных вещей города. — Пора бы и выбираться отсюда. Наши факелы долго не протянут, а наверху я знаю пару-тройку человек, которым вид этих безделушек принесет огромное облегчение.

Левенхерц что-то искал сзади них, высоко подняв факел. Его лицо было бледным и растерянным.

— Слушайте… здесь ее нет. Даже следа не осталось. Та тварь, которую ударил Эйнхольт. Она рассыпалась в пыль или…

— … или сбежала, — закончил за него Грубер.

Признание

Воздух над Мидденхеймом был холоден и спокоен. У земли ветер находил способы пробраться в каждую оконную щель, свистнуть в каждую неплотно закрытую дверь, он носился в проходах и переулках, выбивая расшатавшиеся кирпичи, ныряя в подворотни и крысиные лазы, как убегающий вор. Ему было весело, людям — холодно. В Мидденхейм пришла осень.

Уличные жаровни теперь топились жарче, языки пламени, выскакивая из них, лизали стены домов, оставляя черные следы копоти. Горели они до самого утра. Солнце садилось рано, и для многих горожан рабочий день сокращался. Они не особо надрывались, сохраняя силы для зимних дней, когда холода и бесчисленные болезни свалят с ног не одну сотню человек. Из года в год зима брала свою дань человеческими жизнями с Города-на-Горе.

Но для некоторых обитателей Мидденхейма ранний закат и поздний рассвет означали лишь то, что они начинают и заканчивают работу в темноте. Одним из таких людей был Круца. Нельзя сказать, что ему нравилось работать впотьмах, но порой это оказывалось кстати. Круца заканчивал работу на сегодняшний день и выбирал последнюю цель.

Припозднившиеся торговцы покидали город шумными компаниями при свете факелов, и среди них вышагивал полный человек средних лет с цветущим румянцем на круглых щеках и восхитительным носом картошкой. Его карманы производили впечатление достаточно набитых, а из-под плаща, не сходившегося на объемистом теле клиента, выглядывали завязки кошелька. Круца заметил его выходившим из одного из лучших кабаков на окраине Фрейбурга и теперь шел за ним к северным пределам альтквартирских трущоб.

Круца легко прошел мимо толстяка, которому при его качающейся походке и коротком шаге было очень сложно спускаться по крутым склонам улицы. Вор подождал секунду, потом обернулся в ту сторону, откуда пришел, и, когда купец проходил мимо него, проверил взглядом, на месте ли еще кошелек. Купец не обратил на Круцу никакого внимания.

Вор сосредоточился на цели и уже было двинулся на перехват кошелька, когда вдруг заметил что-то в стороне. Он быстро перевел взгляд с цели и успел увидеть, как в двери таверны на противоположной стороне улицы мелькает край длинного серого плаща.

Круца остановился, потом сделал еще пару нерешительных шагов. Снова обернувшись к цели, он увидел, как беспечный толстяк исчезает за поворотом в один из переулков Круца снова пошел за ним, пытаясь сосредоточиться, напоминая себе о норме.

Но он чувствовал, как чьи-то глаза хищно глядят ему в спину. Он резко развернулся на каблуках, и на этот раз две серые фигуры не получили даже мгновения, чтобы скрыться из виду.