Наследство колдуньи - Чистюхина Наталья - Страница 48

Опустив на мгновение голову, он вернул на шахматную доску слона противника, которого недавно отобрал. Ги де Бланшфор прав: они оба слишком гордые, чтобы согласиться играть с противником, который «поддается». Джем пообещал себе, что, когда они вернутся к прерванной партии, он будет внимательнее.

— Добро пожаловать, Луи! Мадемуазель Елена! Рад нашей встрече! — воскликнул Ги де Бланшфор в тот момент, когда Джем последовал примеру своего тюремщика и встал.

Удивление его было столь велико, что он чуть не перевернул стол. В длинном голубом бархатном плаще, подбитом мехом, и белом шелковом платье с вышитым серебряной нитью поясом чуть ниже талии дама его грез стояла перед ним, прекрасная, как само совершенство, и смотрела так ласково, что от этого взгляда все в его душе перевернулось. Однако обмен взглядами длился доли секунды — Луи, направившийся к принцу, чтобы его обнять, заслонил собой сестру.

— Как вы сегодня себя чувствуете, принц Джем? — спросил Луи, прижимая принца к груди так, словно они были знакомы сто лет.

Джем усилием воли взял себя в руки. Никто не должен заметить! Никто! И пускай от волнения он едва может дышать. Пускай правда оказалась ужасной: Елена де Сассенаж, чью руку Луи пообещал Филиберу де Монтуазону, — та, в которую он влюблен! Джем мягко отстранился от юноши.

— Разве я могу чувствовать себя плохо, если каждый день вы, мой друг, радуете меня своим посещением?

— Я ценю вашу дружбу, Зизим! Разрешите представить мою сестру, Филиппину-Елену, я вам о ней рассказывал, — добавил Луи, поворачиваясь к девушке, которая в это время передавала Ги де Бланшфору приветствие их отца, барона Жака.

Сердце неистово забилось в груди Филиппины, однако она постаралась улыбнуться самой своей очаровательной улыбкой. Поймет ли он то, что она хочет ему сказать, ведь изъясняться ей придется лишь намеками…

— Очень рада наконец познакомиться с вами, принц! Слава о вашем поступке докатилась до стен Бати! Я думаю, то, как вы поступили с затравленным зверем, заслуживает глубочайшего уважения!

Луи засмеялся.

— Разве не говорил я вам, что она — само очарование?

— И это — святая правда! — отозвался Джем, прикладывая руку к сердцу и кланяясь Филиппине на восточный манер.

Он успел поймать ее быстрый взгляд. И добавил любезно:

— Я не считаю, что сделал нечто, заслуживающее похвал. В некоторых случаях я предпочел бы, чтобы удача оказалась на стороне дичи, а не охотника.

— Согласна с вами, принц! Что до меня, то я лучше упущу косулю, чем видеть, как ее связывают! Могу ли я попросить вас об услуге? Не убивайте ту, которая первой попадется вам на ближайшей охоте! Она сумеет сберечь наш секрет.

— Вечно вы, женщины, требуете от нас исполнения своих глупых прихотей! Не слушайте ее, принц, или в наших лесах скоро проходу не будет от косуль! — насмешливо заметил Луи, и его спутники засмеялись.

Джем взмахнул рукой, призывая их к молчанию, и сказал с улыбкой:

— Увы, я не смогу пощадить косулю, мадемуазель, но если мне повстречается лань, обещаю, я опущу лук и не стану стрелять.

У Филиппины отлегло от сердца. Джем понял ее, сомнений быть не могло. Она бы от души порадовалась этому обстоятельству, если бы в этот момент не послышался знакомый громкий раскатистый голос. В сводчатом дверном проеме показался Филибер де Монтуазон и поспешил обратиться к ним с церемонным приветствием.

Почти все присутствующие вслед за Ги де Бланшфором повернулись к вошедшему. Филиппина осталась стоять на прежнем месте. Джем, воспользовавшись тем, что на них никто не обращает внимания, посмотрел на нее с нежностью и подошел так близко, что их плечи соприкоснулись. Филиппине показалось, что еще мгновение — и она лишится чувств от счастья. Неужели он любит ее так же страстно, как и она его? Пока Луи и Филибер де Монтуазон обменивались приветствиями, окруженные каждый своими товарищами, он прошептал:

— Ответьте мне одним словом: хотите ли вы его себе в мужья?

— Нет! — выдохнула она. — Ни за что!

— Если он станет вас принуждать, я его убью, — пообещал он, отстранился и легкими шагами приблизился к гостям.

Филиппина закрыла глаза, чтобы удержать в себе это ощущение неожиданного, нечаянного счастья, но быстро вспомнила, что должна любой ценой сохранить его в тайне, приняла свой обычный надменный вид и подошла к брату.

Отрешенный взгляд Жанны де Коммье скользил по предметам мебели в ее спальне.

— Мне очень жаль, сестра Альбранта, но я не могу вспомнить!

— Сделайте еще усилие! Соберитесь!

Жанна повернула к ней усталое, изможденное лицо. Усталость эта не покидала ее с того самого момента, как здесь, на этой вот кровати, к ней вернулось сознание. С тех пор лицо мужчины постоянно стояло у нее перед глазами, а в ушах звучало имя — Жак. В остальном — полное отсутствие каких бы то ни было воспоминаний, эмоций и чувств, кроме одного — глубочайшей любви, порождавшей ужасную тоску, которая не отпускала ее ни днем ни ночью. Ей так его недоставало…

— Помогите мне! Расскажите!

Сестре Альбранте пришлось собрать волю в кулак, чтобы не уступить этой просьбе. Она отрицательно покачала головой.

— Я не могу, Жанна. Утраченные воспоминания должны сами вернуться к вам. Если я вмешаюсь, этого никогда не случится.

— Скажите мне, как это случилось…

— Вам это уже известно. Я уже трижды вам рассказывала.

Жанна сложила ладони в молитвенном жесте.

— Еще один только раз! Пожалуйста, сестра Альбранта! Мне это поможет, я знаю!

И монахиня сдалась.

— Это произошло в лесу недалеко от аббатства. На вас напали разбойники.

— Жак был со мной?

— Нет. Вы ехали навестить меня.

— Почему?

Сестра Альбранта встала. Она устала от вопросов, на которые не могла ответить. Нужно подождать еще немного. Пока применение эликсира из синего флакона не оказало желаемого эффекта. Нужно подождать…

— На сегодня достаточно. Вам нужно отдохнуть.

— Слишком много лет я отдыхала, — со вздохом сказала Жанна и пожала плечами.

Монахиня застыла от удивления. Только вчера к Жанне вернулось чувство времени.

— Сколько же, по-вашему?

В глазах несчастной блеснул огонек и тут же погас. Она помолчала. И снова посмотрела на сестру Альбранту.

— Не знаю. Но я уверена, что это так. Может, все дело в том, что утром я увидела себя в зеркале. Раньше у меня на лбу не было этих морщин…

Внезапно она задрожала, глаза в ужасе расширились.

— Он умер? Жак умер? Скажите, сестра! Поэтому вы ничего не хотите мне рассказывать?

Альбранта присела перед кроватью и сжала холеные пальчики Жанны в своих ладонях.

— Нет. Жак жив и здоров. О нем не волнуйтесь.

Лицо Жанны просияло. И снова это воспоминание…

Одно-единственное.

— Прошло столько лет, а мне кажется, что это было вчера… Я помню все до мельчайших деталей, сестра! Даже запах жимолости…

Она закрыла глаза, опьяненная все тем же повторяющимся, счастливым воспоминанием.

— Он поднимает меня над землей… На ветках старого дуба — молодые зеленые листья. Сквозь них пробиваются лучи солнца. Его глаза сияют. Он смеется. И начинает кружиться на месте. Все вокруг начинает кружиться. Быстро, еще быстрее! Солнце танцует. Мы хохочем. А потом он останавливается. У меня кружится голова. Он еще крепче прижимает меня к себе…

Жанна запрокинула голову.

— А потом целует меня. Простите, сестра, но я так люблю, когда он меня целует! Люблю, люблю, люблю!

Альбранта выпустила ее руки, и Жанна, сияя от удовольствия, упала спиной на постель, раскинув их в стороны. Этот миг счастья из прошлого стал бальзамом для ее истерзанной души, наградой за многие годы заточения. Но возвратится ли память в той мере, чтобы позволить Жанне вернуться к нормальной жизни? Она принимала эликсир уже четыре дня, но по-настоящему ничего не изменилось. Она не помнила недавней встречи с супругом и не могла сказать, что именно всколыхнуло в ней воспоминания. Очнувшись от принудительного сна, Жанна захотела увидеться с аббатисой, а когда та явилась к ее изголовью, спросила, когда сможет вернуться в замок к отцу, чтобы подготовиться к свадьбе с Жаком де Сассенажем. Можно предположить, что, заметив в окно башни свою дочь, она увидела себя в том же возрасте и вспомнила чувства, которые тогда испытывала. Аббатиса сочла нужным заверить ее, что она уже вышла за барона. А здесь она находится на излечении. Целый день Жанна ни о чем больше не просила и не спрашивала. Не пыталась встать с кровати, принимала лекарства. Каждый раз сестра Альбранта, входя в комнату, слышала, как она тихонько напевает. Через день, однако, она застала Жанну сидящей на постели — испуганную, бледную, растерянную.