Ночь за нашими спинами - Ригби Эл - Страница 50

И он кладет оружие на стол.

– Я не оставлю тебя. Ты сама забудешь.

– Не хочу.

Он берет Элм за подбородок и наклоняется. Две страшные серые бездны, в которые, наверное, нельзя смотреть так долго, но она смотрит, кусая уголок губы.

– Сегодня у меня день рожденья, Элмайра. Знаешь… сколько мне?

Она встряхивает головой, избавляясь от хватки грубых пальцев. Кусает губы еще сильнее, немного повышает голос:

– Мне плевать! Сорок, сорок пять, да хоть шестьдесят, я…

– Сотня.

Элм вздрагивает, но тут же растягивает губы в усмешке и склоняет голову к плечу. Протянув руку, она касается лба «единоличника».

– Лжешь мне? Или… пьешь кровь?

Глински легонько сжимает ее пальцы и целует их. С благодарностью и… облегчением?

– Мне вкололи сыворотку в тридцать три. Как говорят, возраст Христа?

– Какую… сыворотку?

– Государственная тайна.

Элмайра уже полностью овладела собой, она высвобождает руку. Отступает, пересекает кабинет и садится в кресло, закидывая ноги на подлокотник. Привычная поза. Поза хозяйки.

– Что ж. Если хочешь оригинально расстаться, государственная тайна вполне сойдет.

Ван Глински улавливает шутку. Криво усмехнувшись, он прислоняется к столу. Молчит, собирается с мыслями – слышно только тиканье часов и уличный шум. Элм не торопит, ждет, не спуская глаз, и наконец…

– Это вещество создавали, опираясь на древние алхимические тексты, пытаясь связать их с современной наукой. Разработчики действовали по особому распоряжению, чтобы лидер моей страны, которого некем было заменить, прожил подольше. Ученые не успели, он умер, и все же… Танталум-Роксис, полученная ими формула, дала результаты. Уже другим. Например, мне.

– Ты… бессмертен?

Политик зажигает очередную сигарету. Холодное солнце за окном отражается в его глазах.

– Если бы я стал бессмертным, давно бы повесился. Нет, Элмайра. Просто мои десять идут за один. Хотя иногда мне кажется, что я всего лишь гнию. Ты… не чувствуешь этого, когда трахаешься со мной?

Она вздрагивает. Будто режется об новую, очень горькую усмешку. Молчит, болтая левой ногой.

– Модификаций было несколько. Первую вкололи Моргану Бэрроу, и ему не повезло. Была ошибка в расчете, вещество не подействовало до конца на гипофиз, вызвало отторжение у всей эндокринной системы. Теперь, чтобы оно не запускало разрушающие процессы, мэру приходится пить какие-то стимуляторы. Я испытывал формулу на себе через несколько лет. Я не особо рвался, у меня был простой выбор: стать подопытным или отправиться в лагеря. На мне все и закончилось. – Глински выпускает через нос облачко дыма. Едва мне вкололи эту дрянь, началось что-то вроде болевого припадка. Я схватил две колбы и швырнул их в лицо главному разработчику. Едкая кислота. Профессор ослеп, а вскоре и тронулся. Он уже не смог ничего восстановить, а ведь он даже не записывал формул, ему запрещали, так боялись утечки. Я все равно оказался в лагере, а потом… командованию Большой Войны не хватило офицеров. Меня выпустили. И вот – сотый день рождения. На который давно не стоит заказывать тортов со свечами. Поздравишь?

– Ван, я…

– Не веришь?

– Верю.

– А в то, что я хочу, чтобы хоть кто-нибудь уже меня пристрелил?

Она молчит. «Единоличник» начинает ходить по помещению, и его шаги напоминают поступь пойманного зверя. Наконец он останавливается возле окна, упирается ладонью в стекло и смотрит на улицу.

– Ван…

Элм подходит к нему и кладет руку ему на спину. Он поворачивает голову, наклоняется и вдруг шепчет:

– Я разнес эту лабораторию… разнес все. Но одну ампулу спрятал, и ее не нашли в охранке. Она еще у меня. Хочешь? Будешь вечно молодая… красивая… гнилая… со мной.

Снова это «хочешь?»… Другой соблазн, другим голосом, от другого человека, но снова – ей. И она…

– Нет, – отвечает Элмайра.

Ее рука скользит по широкому плечу вниз, до локтя, накрывает изувеченное шрамами запястье. Их пальцы переплетаются, и Элм, глядя на свою руку в плену чужой, качает головой:

– У тебя есть почти вечность. Тебе надо разделить ее с кем-то. Это вряд ли должна быть… подделка. Даже такая хорошая, как я.

Он целует ее в щеку, они не разжимают рук и просто смотрят на город. Изображение пропадает. В опустившейся темноте я успеваю услышать одну фразу:

– Говоришь… Дмитрий Львовский?

В следующем воспоминании она склоняется над моей приютской кроватью. Элм плачет. Я ни разу не видела ее настоящих слез, почему же она все время плачет в своих лабиринтах памяти?

– Прости, Огонечек. Прости.

За спиной, возле двери, темнеет собранный старый чемодан.

Мир меркнет. Пролетев какое-то расстояние в черной пропасти, я оказываюсь в незнакомой комнате. Судя по наличию столов, приборов и стеллажей, это лаборатория. Но я не бывала здесь раньше. Научная Академия? Или… что-то другое?

Экраны разбиты, на полу хрустят мелкие осколки стекла. Горит длинная лампа, самая дальняя, да и она мигает. Другие пять кажутся угольно-черными. Воздух спертый, тяжелый. Под моими ногами проползает жук.

– Эй! – неуверенно кричу я и вздрагиваю, когда слышу хриплый ответ.

– Эшри?..

В первый миг я не узнаю девушку, забившуюся в угол и обнявшую колени, – грязные темные волосы закрывают лицо, но она явно наблюдает за мной. Наконец поняв, кто это, я с криком облегчения бросаюсь навстречу:

– Эй! Что с тобой, что…

Она отводит глаза.

– Снова пришла. Снова убьешь меня.

– Элмайра…

– Давай же!

– Но я… даже не знаю, где я.

Она смеется в ответ. Нет, не смеется. Гогочет, будто ее рвет этим смехом. Заливается, ее смех режет слух.

– Элм!

Я приближаюсь, опускаюсь на колени напротив, беру ее руки в свои и крепко стискиваю. Я стараюсь говорить спокойно:

– Нас отравили. Мы в кошмарном сне. Понимаешь?

– О да, Орленок… мы в кошмарном сне. Это новость?

Снова смех. Ее ладони потные, холодные и дрожат.

– Элм! – Я встряхиваю ее руки в ответ. – Джон меня спас, мы пришли вытащить тебя, но… он пропал. Какие-то щупальца в твоей голове его забрали. Я не знаю, где он. Ты… не знаешь?

– Нет. Я не знаю.

Странно… ничего из сказанного не впечатлило ее. Может, она просто не поверила? Ведь я тоже не поверила сразу.

– Надо его найти. Зачем вообще ты разводишь в голове щупальца, это ненормально!

Она не слышит мою шутку. Встряхивает головой, откидывая волосы назад, и я замечаю, какое худое и заострившееся у нее лицо. Лицо психопатки, которую к тому же долго морили голодом. Элм вдруг подается ближе.

– Ты уже очень его любишь? – спрашивает она.

Я стараюсь улыбнуться. Она не в себе. Мы все не в себе, но у нее это зашло слишком далеко. Я должна все понять и справиться с этим. Я пытаюсь не терять самообладания.

– Нашла о чем спросить, да и время подходящее. Давай обсудим это за кофе или пивом, пойдем домой, а то…

Тут я осекаюсь. А то… что? Почему мои мысли возвращаются к твари из Коридора? Почему ледяная дрожь заставляет меня крепче сжать тонкие пальцы подруги? Она высвобождает их, пробормотав:

– Уходи.

Если бы тут был Джон… Я лихорадочно прокручиваю в голове нашу встречу и то, как он привел меня в чувство. Как он меня спас? Да много ли мне было надо, вытащил из гроба и немного потискал, значит…

Два огромных жука проползают мимо моих ног. Я тяну Элмайру за руку вперед, чтобы обнять ее, но она не шевелится. И вдруг, точно смирившись, она начинает говорить:

– Это навсегда, понимаешь? Это наказание. Ты – наказание.

Я дергаю ее еще раз и, сдавшись, падаю без сил на грязный пол рядом.

– Вуги в беде! И Бэни! И Глински! Ты не можешь допустить, чтобы он умер, да? В ставай!

Но она опять опускает голову и утыкается лбом в коленки.

– Послушай, мне надо сказать…

Я перебиваю ее, кладу руку ей на затылок:

– Конечно, Элм. Я слушаю. Только быстро, а то…