Серебряная тоска - Валигура М. - Страница 17

- Это потому, что ты один в семье. Вот у моих, кроме меня, ещё пятеро. Они меня и не трогают.

- Везёт тебе, татарчонок, - ласково сказал я.

- А мне, может, в детстве обидно было, что не мне всё внимание. Тем более, я ведь из детей старший. У-у, так бы и поубивал всю эту сопливую команду.

- Не смеши, Русланчик, - улыбнулся я. - Чтоб ты кого-то убил? Ни за что не поверю. Ты ж не волк, ты сам ягнёнок.

- Я-а ягнё-о-нок? - возмущённо заблеял Руслан.

- Ну конечно. Ягнёнок-спаситель. Вроде того, что спас мальчика Фрикса.

- А-а. Ягнёнок, с которого после шкуру сняли.

- Не шкуру, а руно. Золотое.

- Пусть золотое. Однако ж - сняли.

- С тебя-то шкуру снимать никто не собирается.

- Кто знает, кто знает...

- Я знаю. Я не допущу.

- Эт ты счас не допустишь. А вот как на парашюте приземлишься - хрен тебя знает.

- На каком парашюте? Ты всё ещё пьян.

- Ах, да... Я пьян. Можно я тебя ещё раз поцелую?

- А я тебя?

- Можно.

Мы поцеловались.

- Иудин поцелуй, - сказал Русланчик.

- Это ты мне?! - возмутился я.

- Это я себе. Но я не Иуда. Я Иона. В чреве кита. Серёги.

- Ты о чём?

- Я ж пьян. - Русланчик вдруг заплакал.

- Ты чего? - испугался я.

Русланчик обхватил меня за шею и продожал всхлипывать мне в плечо.

- Ничего, - выдавил он сквозь плач. - Счас пройдёт.

И у него действительно прощло. Да, упоили его кореша.

- Может, тебе спать пойти? - спросил я.

- Не, давай посидим. А потом пойдём. Только вместе, да?

- Конечно, - сказал я, погладив его вьющиеся волосы. - Конечно.

* * *

- Я с тобой не поеду, - заявила Наталья Николаевна.

- Вот как? - сказал Пушкин, готовый, впрочем, к такому повороту.

- Именно так. За свои блядские штучки расплачивайся сам. - Губы Натальи Николаевны превратились в две сплюснутые брусничины.

- И вы ещё, мадам, изволите толковать о блядстве?

Наталья Николаевна, слегка подёрнув плечами, пересекла комнату по диагонали и с видимой обессиленностью рухнула в кресло.

Пушкин неторопливо снял цилиндр, отстегнул крылатку и стянул перчатки.

- Не поедете, значит? Это хорошо.

Наталья Николаевна ревниво встрепенулась в кресле.

- Хорошо? Значит, вам хорошо? Значит, вы даже рады?

- Я? Рад? Да, рад. А вы хотели б, чтоб я был несчастен? Дескать, уезжаю от красавицы-жены в тьму-таракань... Да Боже мой, какая скука... Да я там тысячу прекрасных вещей напишу, которых не мог написать рядом с вами... Вы меня опошлили... Во что я превратился? В бездарного ревнивого рогоносца?

Наталья Николаевна вспыхнула, поднялась из кресла.

- Так вот, сударь, если вы так оскорбительно-откровенны, позвольте быть откровенной и мне: любить я вас никогда не любила, но и рогоносца из вас никогда не делала. Можете назвать меня проституткой, только денег я особых с вами не получила. А, в общем, мы друг друга стоим - вы женились на самой красивой женщине Петербурга, я вышла замуж за величайшего поэта России. Та же сделка, только в профиль.

- Не совсем, - тихо ответил Пушкин. - Вся разница в том, что я любил и люблю тебя, Наташа.

- Ну и люби, - неожиданно спокойно сказала Наталья Николаевна. - Но не требуй, чтобы я ехала с тобою. Я - женщина. Я живу в особом пространстве. Мой мир - это Петербург, это балы, это театры, салоны, это красивые мужчины...

- Дантес, например, да?

- Этот пидорас? Саша, ты окончательно с ума сошёл. Поэт ты, поэт, ничего в жизни не понимаешь.

Пушкин опал на дверной косяк.

- Дантес... - начал он.

- Да. Мы, женщины, это сразу чувствуем.

- Так в чём же дело, Наталья Николаевна?

- Вы, мужчины, ослы. Вы думаете, если женщина не любит вас, значит она непременно любит кого-то другого. А если она просто не любит вас?

Пушкин молчал с минуту. То есть 7-8 секунд.

- Я еду в Михайловское один, - выдавил он треснутым голосом. - А ты, Наталья Николаевна, оставайся. Твоё признание стоит всех Дантесов.

- Ах, вот как! - рухнула в кресло лицом. - Ты думаешь, я хоть на секунду поверила в твоё благородство? На тебе, выкуси! А любовницы твои, все твои бляди - даже приписанные тобою себе - Ризнич, Керн, Оленина - а все остальные - в очередь у Михайловского встанут - и зачем? Обезьяна. Урод. Несчастная... Дай-ка я тебя приласкаю...

Она потянулась рукою к Пушкину. Тот, словно опьянённый, кинулся к ней. В последний момент она оттолкнула его и снова зарылась носом в кресло.

- Уходи. К чёрту, к дьяволу, в Михайловское, к Амалии. Пропади ты пропадом.

Наталье Николаевне, совершившей подлость по отношению к мужу, было очень жаль себя. Из-за этого муж стал ей вдвое ненавистней.

- Зачем, зачем я на свет родилась?.. Как я счастлива... Да, пидорас Дантес может сделать женщину счастливой... Потому что он красив, бeлокур, римский профиль, в его синих глазах можно утонуть... Саша, разве я тебя не любила?.. Маленькая московская церквушка... Я думала, что венчаюсь со всей Россией... А надо было с человеком... Прости, Саша... Я виновата... Я не поеду с тобой в Михайловское. Я Дантеса никогда не любила... Он такой красивый... Вызови его на дуэль... Убей его... пусть он убьёт тебя... Если б я могла стреляться вместо тебя... Я б его убила... И он меня... Если б мы могли убить друг друга - я тебя, а ты - меня...

А мы уже убиваем друг друга - тихо, медленно. Но неизбежно. Саша, я не знаю... Я не люблю тебя... Но если тебя убьют - я надену траур, и никогда у меня не будет в жизни ни одного мужчины. Саша, я не поеду с тобою в Михайловское.

У двери раздалось дрезганье звонка - Ермолай, открой, - велела Наталья Николаевна, вставая из кресла и поправляя на себе платье.

- И что за сука метётся сюда ныне? - поэтически откликнулся на звонок Александр Сергеевич Пушкин. - Никого не хочу сейчас видеть.

- Ах, Александр, приведите себя в Божеский вид.

Вытащи женщину из гончарной печи и позвони у двери - она в тот же час первым делом попытается привести себя в Божеский вид.

- Александр Христофорович Бенкендорф, - доложил Емельян, неловко шаркая растоптаным сапогом.

- А этому что надо? - вскинулся Пушкин, скоро направляясь в прихожую.

- Александр, будь учтив!

- Да ну тебя...

- Боже мой, Александр Сергеевич, до чего же я рад вас видеть в добром здравии!

- Емельян, сними с господина Бенкендорфа шинел, - равнодушно велел Александр Сергеевич слуге.

- Дозвольте-с, дозвольте-с, вот уж люди, так уж люди-с, - затараторил Емельян.

- Пшёл вон. - Александр Сергеевич поправил узелок на галстуке. - Это я не вам, - ядовито добавил он.

Емельян, приняв тем временем у Бенкендорфа шинель, потащил её на крючок.

- Проходите в комнаты.

Поправив и так безупречно сидяший мундир, Бенкендорф прошёл.

- Моё почтенье, Наталья Николаевна. - Он приложился к руке Пушкиной.

- Рада вас видеть, Александр Христофорович. Чаю? Есть варенье из крыжовника...

- Я, в принципе, не надолго, - сказал Бенкендорф.

- Наливки?

- С удовольствием.

- Емельян! Наливки!

- Кстати, Александр Сергеевич, позвольте полюбопытствовать: отчего вы выбрали себе слугу с таким именем? Уж не с намёком ли?

- Да побойтесь Бога, Александр Хрисофорович, я выбирал себе слугу, а не имя.

Кроме того, из него такой же Пугачёв, как из господина Булгарина стихотворец.

- Не можете не ужалить, - рассмеялся Бенкендорф. Как глава тайной полиции он с брезгливостью относился к доносителям, хотя и понимал, что без них работа его теряет всякий смысл.

Емельян подал наливку. Бенкендорф взял рюмочку двумя пальцами, взвесил в руке, покачал и опрокинул единым махом.

- А вы, что же, Александр Сергеевич, отстаёте?

- Не хочется.

- А я, пожалуй, составлю вам компанию, - жемчужно улыбнулась Наталья Николаевна.

Сама налила себе рюмочку и выпила.