Серебряная тоска - Валигура М. - Страница 3

После второй Колька достал из кармана пачку "Мальборо", протянул её Серёжке, после нам с Русланом, затем взял и себе.

- М-да-а, - протянул Серёжка, выпуская струйку ароматного дыма, смущает вас, Игорь и Руслан Васильевичи, мой рабочий антураж.

- Не антураж, а ты в нём, - сказал я. - Мельчаешь.

- Наоборот - расту. Позволь спросить тебя, Русик, сколько ты получаешь в своём компьютерном "ящике"?

- Какое это имеет значение?

- Ровным счётом никакого. Сколько б ты ни получал - я имею здесь минимум вдвое больше. Вуаля! - Он сунул руку в карман грязных штанов и вытащил оттуда пачку червонцев. - Прошу заметить - только за сегодня. С кооперативным Николашей, правда, не равняюсь... - уважительно-насмешливый взгляд в сторону Кольки, - ...

тот имеет столько же за час ударной спекуляции в своём ларьке минус налоги бандитам государственным и частным...

- Да Бог бы с ними с частными, - вступил в беседу Колька, - а вот государство это...

- Спокойно, Николаша.

- Только и слышу - спокойно, Николаша, спокойно, Николаша!! - взорвался вдруг Колька. - Поработали б в этом ё... ларьке...

- Уважаю, - сказал Серёжка. - У человека болит душа за своё дело, которое приносит ему бабки.

- Ещё б не болела! - Колька попытался вскочить, но был остановлен жёсткой рукой Серёжки. - А то приходит такой сукин сын фининспектор и начинает свою бодягу:

где у вас штамп таможни, где акцизная, блядь, марка...

- Коля!

- Почему по накладным...

- Коля, разливай! - В Серёжкином голосе зазвенели металлические нотки.

Колька опомнился, пожух и послушно разлил водку по стаканам.

- Вот так-то, господа, - подвёл резюме Серёжка. - Такое время ныне если хочешь сохранить уважение к себе, надо работать и зарабатывать.

Он аккуратно сложил червонцы и сунул их обратно в карман. Я автоматически сунул руку в свой карман и нащупал там последнюю десятирублёвую бумажку, оставшуюся после купленной водки от тех двух червонцев, что отвалил мне сегодня от щедрот мой папаня. Пришлось тащиться к нему туда, в Заводской район, где он живёт в своём общажном бараке и ходит по нему в валенках. Папаня у меня мужичок скаредный, больше двух червонцев на месяц не даёт. "А то, - говорит, - запъёшь.

А на еду как раз тебе хватит." Иной раз я себе пытаюсь представить житьё-бытьё моего папани, и, клянусь - не получается. А иной раз очень даже получается, но как-то жутковато: вот он бродит в своих валенках по узкому, полутёмному коридору барака, до основания пропахшему густой мужской мочою, включает радиоточку, замирает на минуту, слушая передачу про животных, а потом бредёт дальше, шаркая независимыми от времени года валенками. Каждое посещение отца вгоняет меня в депрессию - но что делать? Деньги-то всё равно нужны. И хотя, уходя из барака, каждый раз шепчу себе под нос: "Да чтоб я ещё раз... Да никогда в жизни... Да пусть я с голоду подохну без водки, чем..." Но приходит время, и вновь исправно посещаю отца. Деньги, чёрт бы их подрал! Ничо, паря, с деньжатами у тебя особых проблем нет. Червонца на две недели вполне хватает, поскольку - секи - на жратву ты их не тратишь, питаешься у друзей, да чем ещё Бог подаст, а живёшь вообще у Руслана.

Так уж вышло, что после школы (кстати, все мы четверо - бывшие одноклассники), после влажного выпускного рукопожатия нашего директора Матвея Владимировича, после последующих двух невразумительных лет "на улицах Саратова" родного и двух ещё менее вразумительных лет армейской службы в Балаково отправился я шляться по всему белу свету. Мне виделись какие-то невероятные перспективы - грандиозные и туманные, непонятные, впрочем, мне самому. А потому метания мои были совершенно хаотичными вдоль и поперёк по всей матушке России. Первым делом я посетил Москву, но в Москве не задержался, на следующий же день взял билет на "Красную Стрелу", на Ленинград. Север притягивал и манил меня. Выросший на юге, в саратовской глубинке, я плохо представлял себе все эти места, поэтому меня и тянуло, и притягивало туда. Эрго - после Питера я направился к Белому морю, в Архангельск, а потом и вовсе Бог знает куда... Точнее - в архангельские болота, в "кладовую солнца". Там я провёл около полугода, вдоволь попутешествовал по лесам и болотам тех краёв, а затем меня бросило на юг, в Казахстан, но не в степную, а в горную часть этой страны, и там я прошёл пешком пару сотен километров для собственного удовольствия. Так меня носило ровно три года - туда и сюда, с запада на восток и с юга на север. В конце концов неожиданно для самого себя я осел в родном городе без денег, без работы, но с талантом к стихосложению, который я приобрёл во время своих странствий. И не с талантом даже, а с каким-то бесконечным горением, каким-то зудом по всему телу, так, что я не мог высидеть спокойно и получаса. Приютившим меня друзьям - жить дома, с мамой, я, после трёх лет вольницы, категорически отказался - я старался платить, по мере возможностей, добром - регулярно выставлял водку. Руслан же, у которого на квартире я непосредственно и жил, водку пил, но не много, наверное, следил за своим имиджем молодого, подающего надежды учёного-компьютерщика. Остальные пацаны (Колька и Серёжка) пили как полагается, хотя у них на квартирах я и не жил.

Серёжка пил по специальности. Неожиданно для всех нас он, окончив школу, не пошёл в институт, а, удачно избежав армии, устроился на кладбище могильщиком.

Зарабатывал он, понятное дело, прилично. Но не больше Кольки. Тот, работая в каком-то кооперативном ларьке (коих за последнее время в Саратове расплодилось), зашибал дай Бог нам каждому. Вообще, это было удивительно: дурак-Колька - кооператор. А лидер Серёжка - гробокопатель. Но Серёжка объяснил всё коротко и ясно: "Может, это то высшее, к чему я стремился. Всю жизнь. Вот так. Я работаю на грани жизни и смерти. И потом - за живого-то человека гроша ломаного никто не даст, а за покойничков деньги платят. Хор-рошие деньги".

Кроме водочных и сигаретных расходов затраты мои были невелики. Руслан зарабатывал, я время от времени стрелял у отца, иногда подкидывала мама в общем, на жратву хватало.

- Ну что, господин сочинитель, может, всё же, соизволите соприкоснуть с нашими стаканами ваш бокал? - вывел меня из размышлений Серёжкин голос.

Я соизволил. Мы чокнулись и выпили. Малопьющий и быстрохмелеющий Руслан сморщил лицо и тряхнул локонами, щекотнув ими мою щёку. Это оказалось на удивление приятным - словно прикосновение летнего ветра. Я посмотрел на Руслана и улыбнулся ему. Надеюсь, этого никто не увидел - ещё подумают Бог знает что.

- Ну, так позвольте узнать, господин поэт, в каких таких высотах витали ваши мысли. - Серёжка с интересом глядел на меня. По-моему, он заметил случившуюся мимолётность.

- Мои мысли, - ответил я, - вились мухой вокруг бутылки.

- Что ж вы так низко пали, ангел мой?

- Почему же пал. - Я почувствовал, как алкоголь прихлынул к моим щекам. - Эта бутылка... килька эта в томате... стол вот этот - ничуть они не меньше, чем синева поднебесная, снега, там, Килиманджаро... или цветок лотоса. Если постичь каждый предмет по-настоящему...

- Да, так что ж будет, если постичь каждый предмет по-настоящему?

- Не сам по себе, а... ну, в единстве со всем миром...

- Ну, так что ж будет-то тогда?

- Всё тогда будет! - Я грохнул кулаком по столу. - Тогда мы поймём, что стол - не просто стол. Увидим человека, который его сделал, увидим дерево, из которого он сделан, увидим лес, в котором это дерево росло...

- А потом - планету, на которой располагался этот лес, - ядовито подхватил Серёжка.

- Да! И планету.

- И весь космос, да?

- Да.

- А дальше что увидим?

- Увидим в космосе себя. И попробуем себя познать. Себя в мире и мир в себе.

- Колька, - сказал Серёжка, - Пушкину больше не наливать.

- Наливать, - рявкнул я.

- Ига, - Руслан приобнял меня за плечи, - ты чего? Даже я ещё трезвый.