Эпоха мертвых. Дилогия (СИ) - Медведев Дмитрий Сергеевич - Страница 12

— Хм, — старик задумался, но окно обратно открывать не стал, оставив лишь узенькую щель, через которую буравил меня прищуренным глазом. — Ну, допустим. Только я тут причем?

— Да мы просто хотим хоть от кого-то услышать, что случилось. Не можем домой дозвониться, сотовые не работают, а здесь с нами что-то никто не торопится заговорить.

— Эх, бедолаги, — дед вдруг погрустнел, уткнул маленькие темные глаза в подоконник под носом. — Ну, заходите, что ли.

Дед, назвавшийся Тарасом Тимофеевичем, жил скромно. Жена его умерла три года назад, единственный сын с женой и тремя детьми жил в Петербурге и отца навещал нечасто — последний раз был ровно год назад — и деду недоставало общения. Наверное, отчасти поэтому он и решился впустить в дом малознакомую компанию молодых парней.

С другой стороны, даже нехватка хорошего разговора не могла убедить старика переехать к сыну в Северную столицу, куда тот приглашал отца чуть ли не каждый день после смерти матери.

Говорил Тарас Тимофеевич охотно и много, но, увы, очень витиевато, сбивчиво и косноязычно — что ж, возраст. Так или иначе, отфильтровав словесные потоки, хаотично следующие один за другим, мы кое-что поняли.

По словам гостеприимного деда выходило, что неизвестное лицо (или лица) во время празднования Дня Победы на центральной площади выпустило (хотя, все-таки, скорее выпустили) на свободу некую инфекцию. Как они это сделали, Тарас Тимофеевич сказать затруднялся, пожимая плечами и проклиная тех, кто принес заразу.

Жертвы, оказавшиеся у эпицентра, сразу погибли, другие же начали жаловаться на недомогание разной степени тяжести — у кого-то сразу разболелась голова или живот, а кто-то начал испытывать подозрительные симптомы только спустя несколько часов. В любом случае, финал у всех оказался одинаковым — потеря сознания, а потом пробуждение в новой ипостаси. Люди превращались в зверей и, едва раскрыв глаза после недолго сна, начинали крушить все вокруг, нападая и на здоровых, и на больных, и снося все на своем пути. Они не реагировали ни на какие вербальные обращения, ничего и никого не боялись, хорошо чувствовали боль, но, в то же время, она почти не останавливала их. Словом, пострадавшие заболели некоей формой бешенства, коей прежде человек не видел.

Как уже было сказано выше, у многих такие вспышки ярости начались уже в больнице или дома, спустя несколько часов после предполагаемого заражения. К этому времени в городе уже творилось черт-те что — жители успели испуганно разбежаться по своим домам и районам, и уже там превращались в монстров, заражая членов семьи и соседей. Полиция оказалась совершенно бесполезной, ее категорически не хватало, и в итоге, чтобы не допустить выхода инфекции за пределы Ижевска, наверху было принято решение просто уничтожить город.

Поверить в такое вот так сходу было решительно невозможно, но какой смысл старику врать? На совсем выжившего из ума он не похож, да и звучит вроде бы логично — началось заражение, половина города сошла с ума, а другая половина оказалась под угрозой. А еще эти люди вполне могли стать переносчиками инфекции, даже ей не заразившись. Вообразите себе панику в высших кругах — такое немыслимое происшествие, проблема, которая по всем законам не могла случиться, а решение нужно уже сейчас.

Уничтожив очаг, наши власти принесли один город в жертву остальным жителям страны, да и, можно сказать, всего мира. Это мы себе места не находим, из нас будто кусок плоти вырвали щипцами и без наркоза, а остальной земной шар небось вздыхает с облегчением и готовит гумпомощь российским чиновникам, храбро пожертвовавшим часть своей родины.

В общем и целом, от таких известий вся наша компания уронила челюсти на пол, только Тарас Тимофеич оставался спокоен и невозмутим. Он появился на свет за пять лет до начала Великой Отечественной и в жизни повидал достаточно зверств как со стороны власти, так и со стороны сограждан, так что к скудной жизни, полной лишений и опасности, ему не привыкать, да и для него почти ничего не изменилось. В город он совсем не ездил, жил себе тихонько здесь, а происходящее за пределами деревни не шибко его волновало. Огород есть, худо-бедно прокормит, в магазин ходить — так только за хлебом, макаронами и водкой, а ведь ее можно и самому гнать, за этим здесь шибко не следят…

Наш шок невозможно передать словами, но вместе с ним было и некоторого рода облегчение — это не ядерная война, Семен был прав, наш родной город уничтожили свои же. Значит, остальная часть огромной страны точно так же спит, ест и ходит на работу. Ну, разве что выражение на лицах чуть более озабоченное, чем обычно.

— Помните, когда мы выезжали из «Металлурга» в Ижевск, прямо перед нами пронеслись три джипа? — вспомнил вдруг Леха и стиснул зубы до скрежета.

— Ну…

— Эти все заранее знали, — злобно прошипел он он. — Они уже тогда понимали, чем дело кончится! Через несколько часов после начала «звездеца»! Как всегда, блин, что за жизнь… Себе жизнь выторговали, а от наших семей даже пыли не осталось.

— Слушайте, — задумчиво промолвил Семен, как будто слова Лехи его не касались и вообще, все это понарошку, на экране монитора. — А ведь если вирус этот не сразу проявляет себя, то он уже может быть везде… Сколько людей уехало или улетело из Ижевска после теракта? Аэропорт у нас и в Москву, и в Питер народ отправляет, и во всякие Самары. Эх, новости бы посмотреть, а лучше в Сеть выйти…

Здравомыслие Семена опять попало в яблочко, оторвав нас от возмущенного обсуждения удмуртской власти. Удивительный он человек — на вид розовощекий Емеля-дурачок, а на деле все больше молчит, терпеливо слушает, а уж если что скажет, то всегда строго по делу и в точку. Так скажет, что удивятся — и как же мы сами, такие умные, об этом не подумали?

— Тарас Тимофеевич, что еще по радио передавали? Или по телевизору?

— Так не работают они, — пожал плечами дед. — Свет-то у нас еще есть, а вот телевизор да радио сегодня с самого утра молчат. Хотел «доброе утро» послушать, хотя б московское — но приемник только шипит, и все. Я крутилку повертел, везде одно и то же. Вчера только говорили, чтоб все дома сидели и никуда, значит, не высовывались. Да только мне все одно надо выйти, недалеко, в магазин сходить хоть за хлебом…

— А знаете, сидите-ка дома, Тарас Тимофеевич, — поднялся Леха. — Мы сходим и все Вам принесем. Что еще нужно купить, кроме хлеба?

— Крупы возьмите, ребята, да можете водочки, полушку, а то и две, когда теперь завоз-то еще будет, — воодушевился старик и полез в карман висящей на крючке в прихожей потрепанной фуфайки. — Я денежку дам, погодите.

Семен, решительным жестом отказавшись от денег Тараса Тимофеевича, поспешил вслед за выскочившим на улицу Лехой в магазин, а мы с Ванькой вышли во двор на перекур. Уселись на старенькие крылечные ступеньки, упруго гнущиеся под нашим весом — мне сразу вспомнились детские поездки на огород к тете, там было похожее крыльцо из нестроганых досок, тонких и гибких. Неказистый серенький домик, небольшой и не слишком опрятный огород — все точно так же привычно и знакомо, как и пятнадцать лет назад, даже запах деревни остался прежним.

— Все интереснее получается, — заговорил Ванька со злой досадой. — Подумай сам. Кто за все это отвечает? Наше паскудное правительство. Теракт в главный государственный праздник, а потом больше полумиллиона жизней вот так вот, в труху… Там же наши родители были, Димыч, у Лехи вон мама, девчонка его, Оля. Я просто пока вообще не могу это все в голове уместить, все обещаю себе, что потом думать буду, а то, блин, того и гляди додумаюсь, свихнусь и буду пузыри из слюней пускать.

— И не говори, — негромко ответил я, чувствуя, как внутри разверзается бездонная рана, с которой еще только предстоит помучаться. Она будет моей спутницей до конца, и сейчас, когда я пишу эти строки, она все так же саднит. — До меня пока тоже, кажись, не добралось еще. То есть, я вроде бы понимаю, что ни семьи, ни дома больше нет, но сам удивляюсь, что пока держусь. Просто это ведь никогда не отпустит, сколько бы мы сейчас не протянули.