Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 11

– Вы так и собираетесь весь день болтать, как кумушки? Или, может быть, соблаговолите уделить внимание самому важному событию в нашей семейной истории?

Я посмотрела на улицу внизу. Мы сидели на специально отведенном нам балконе в палаццо, откуда открывался вид на дорогу, по которой должна была пройти папская процессия – по Виа Папале до Латеранского дворца, где он будет интронизирован как епископ римский и верховный правитель Папского государства.

От этого зрелища – как и от запахов – дух захватывало. Навоз и вино, пролитое из кожаных бурдюков, смешиваясь, издавали на жаре жуткую вонь, а ликующая толпа, растянувшаяся до самого Колизея, заполняла дорогу. Возглавляли процессию крысоловы с собаками, рвущимися с поводков, – они бежали вперед, чтобы разогнать из болотистых зарослей грызунов. Лавочники, расположившиеся на руинах нижнего уровня, развернули свои цветистые знамена. Разграбленная громада арены, откуда давно вывезли весь мрамор и известняк для украшения благородных палаццо, неожиданно воскресла для недолгой жизни, ее гулкие арочные проходы вернулись к мимолетной славе, не заглядывавшей сюда с древних времен. Гипсовые ангелы, выкрашенные бронзовой краской, парили в громадных арках, оседлавших дорогу. За трепещущими на ветру знаменами наших цветов почти не видно было небес – лишь море алого и желтого.

Куда бы я ни посмотрела – всюду превозносилось наше фамильное имя.

Джулия предъявила мне самых важных персонажей процессии.

– Вон там кардинал Асканио Сфорца. – Она указала на невысокого элегантного человека с выпученными глазами. На нем была мантия с полами, поеденными мышами, и ехал он на муле среди двенадцати слуг, облаченных в алое и фиолетовое. – Ходят слухи, что Родриго после конклава дал ему шесть сундуков серебра, но это ложь. Палаццо твоего отца на Корсо и вице-канцлерство – вполне достаточное вознаграждение для любого, даже если он так жаден, как Асканио.

Кардинал Сфорца проехал вместе с другими, облаченными в алое кардиналами и их приверженцами и членами семей. Я вспомнила, что рассказывала Джулия: его голос решил избрание отца на папский престол.

– Я считала, что толпа разорила палаццо папочки, – сказала я, подумав, что Сфорца, вероятно, предстоит долго отстраивать полученный дар.

Джулия хмыкнула:

– Толпа к нему и не прикоснулась. Как только Сфорца узнал, что палаццо принадлежит ему, он послал туда своих людей для охраны. Он ни одной тарелочке не позволил бы потеряться. Сфорца теперь самый влиятельный человек в курии. Я уже не говорю о том, что он самый богатый. А через его посредство твой отец заключил союз со Сфорца в Милане, а это значит…

– Закрой рот! – раздраженно сказала Адриана. – Ты всегда набиваешь ей голову всякой чепухой.

Джулия нахмурилась. Я собиралась спросить еще кое о чем, но тут рев толпы известил нас о появлении самых знатных римских семей: сегодня они забыли свою вековую вражду, чтобы выступить во всем блеске.

Гордые Орсини, в оранжевом бархате с золотом, во главе с их патриархом Вирджинио Орсини, в чьем ведении находилась папская гвардия. На почтительном расстоянии, облаченные в столь же роскошные наряды, шествовали Колонна, вековечные враги семейства Орсини. Когда появились их слуги в облаке пыли, поднятой всадниками, Джулия вдруг опасно свесилась через перила и закричала:

– Алессандро, здесь! Мы здесь!

Адриана пришла в ужас:

– Всеми святыми заклинаю тебя, немедленно прекрати этот крик! Как ты себя ведешь! Люди будут думать, что ты воспитана не лучше жены кожевника.

Я рассмеялась, увидев, как в недоумении оглядывается Алессандро Фарнезе, который услышал свое имя, только не мог понять откуда. Наконец он увидел машущую ему сестру наверху. Я встречалась со старшим братом Джулии, когда он приходил к нам до отъезда на учебу в Пизу. Мне показалось, что рядом с Джулией он простоват, хотя у него были такие же длинные ресницы, заостренный нос и… тут я замерла.

– А когда приехал Алессандро?

– Три дня назад. – Джулия посмотрела на меня. – Разве я тебе не говорила? Мне казалось – говорила. Родриго – я имею в виду его святейшество – обещал… – Она замолчала, оценивая выражение моего лица. – Выброси это из головы. Его здесь нет. Ты же знаешь: Чезаре запрещено появляться в Риме.

Больше не слушая ее, я оглядывала толпу: не увижу ли брата. Он должен быть здесь. Как я могла подумать, что он пропустит такое событие, что бы там ему ни приказывал папочка? Это был час нашего самого большого торжества, апофеоз многолетних трудов, а Чезаре и Алессандро учились в Пизе в одной семинарии. Если наш отец позволил брату Джулии вернуться в Рим, то Чезаре наверняка узнал бы об этом. И он бы тоже постарался получить разрешение.

– Лукреция! – Джулия схватила меня за плечо. – Вон Хуан. Он, конечно, грубиян, но, упаси Господь, сегодня здесь нет никого, кто мог бы сравниться с ним.

Я оторвала глаза от безликих машущих рук и орущих ртов: казалось бы, из ниоткуда вдруг расцвело облако розовых лепестков. Под этим розово-белым дождем ехал Хуан, в алом бархатном камзоле; на его широких, с желтыми полосами рукавах красовались наши быки, вытканные черной нитью, а воротник сверкал драгоценными камнями. В руке он сжимал шляпу с пером. Когда он махал ею, толпа кричала: «Борджиа! Борджиа!» Он тряс головой, и его длинные волосы струились, ниспадая на плечи. При виде его женщины за кордонами самозабвенно кричали, а он скакал на своем коне, которым управлял так умело, что с дороги не поднималось ни пылинки.

Я не сдержала улыбки. Обезумевшие горожане напирали на ограждение. Хуан с ухмылкой залез в висящий на поясе мешочек, набрал горсть серебра и бросил в толпу. Люди кинулись подбирать его дар, а он пустил коня легким галопом. За ним пешком шли его наемники.

– Может, он и красив, но ему никакой урок не идет впрок, – заметила Адриана. – Его чуть не убили у самых моих ворот две недели назад, а он провоцирует давку своими театральными жестами.

Театрально или нет, мне мой брат казался прекрасным. У Хуана был особый дар, за что отец и любил его. Никто лучше его не знал, как ублажить капризную толпу, когда ему этого хотелось, его обаяние и щедрость пришлись как нельзя более кстати, чтобы усмирить недовольство, вызванное жестоким убийством человека перед нашим палаццо.

Но дыхание у меня перехватило по-настоящему, когда сразу за Хуаном появился наш отец – на белом скакуне под черным чепраком, а за ним свита папской гвардии. На папе была трехъярусная священная тиара в лазурной эмали и слезками жемчуга наверху, золотая с белым риза облаком окутывала его мощную фигуру.

Люди попадали на колени. Папочка поднял руку в белой перчатке. Воздух наполнился хлопками крыльев: слуги, шедшие подле него, выпустили из клеток голубей. Женщины принялись молиться, восторг осветил их изможденные заботами черты. Мужчины почтительно снимали шапки, а дети выгибали шеи, провожая взглядами разлетающихся голубей. Во всех церквях поблизости зазвонили колокола. «Он провозглашает новую эпоху», – шепотом подсказала мне Джулия. Но я и без нее поняла послание моего отца.

Родриго Борджиа стал нашим новым папой римским. Отныне все изменится.

Дальше шли другие благородные семьи, члены папского двора и их люди. Наконец вся процессия исчезла в облаке пыли. Когда пыль осела, Адриана поднялась со своего табурета:

– Нам нужно идти. Сегодня вечером мы присутствуем на празднестве в Ватикане, а у нас всего несколько часов на подготовку.

Я неохотно поднялась, оторвала руки от перил, только теперь поняв, что сидела, вцепившись в них. Ладони болели от соприкосновения с грубой поверхностью камня. Я еще раз неторопливо оглядела толпу: люди напирали на стражников, пытаясь прорваться на дорогу и поискать упавшую пуговицу, перчатку, обрывок ленты или позумента – любую мелочь, чтобы унести домой на память.

Джулия, проследив направление моего взгляда, вздохнула:

– Лукреция, я тебе говорила: его здесь нет.

– Должен быть, – не поворачиваясь, сказала я. – Не понимаю, зачем папочка заставил его оставаться в Пизе.