Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 9

– Да? Что ты хотел? Перестань мямлить и говори.

– Я хотел поздравить тебя! – выпалил Джоффре. – А еще хотел спросить, нельзя ли мне теперь жить с Лукрецией. Я очень скучаю по ней, а она говорит, что будет рада обо мне заботиться.

Отец кинул на меня пронзительный взгляд:

– Ты ему это говорила?

– Да. – Я нахмурилась, не понимая, что вызвало его недовольство. – Мы теперь редко видимся, и я подумала, если у меня будет собственное палаццо, то там хватит места…

– Ты неправильно подумала. – Он снова перевел взгляд на Джоффре. – Забудь об этом. Ты еще слишком мал, чтобы покинуть дом матери. Ваноцца этого не допустит. А кроме того, у Лукреции скоро появятся собственные важные обязанности.

Он поднял правую руку, подчеркивая значимость своих слов. В свете факела сверкнул массивный золотой перстень на его среднем пальце, с перекрещенными папскими ключами[21]. Я знала, что когда умирает очередной римский папа, его личное кольцо разламывают и для преемника отливают новое. Папочка, вероятно, был настолько уверен в своем избрании, что приказал изготовить себе кольцо еще до голосования.

Он протянул руку Джоффре, чтобы мальчик поцеловал кольцо.

– А теперь беги к Ваноцце и скажи, чтобы отвезла тебя домой. На улицах небезопасно, и я не хочу новых происшествий.

Джоффре посмотрел на меня несчастным взглядом, потом поклонился еще раз – теперь с меньшим тщанием. Он побежал в палаццо, и по его шаткой походке было видно, что он отчаянно пытается сдержать рыдания.

– Должен тебя попросить, чтобы в будущем ты не внушала ему всякие идеи, – обратился ко мне папочка. – Я понимаю: ты хочешь добра, но Ваноцце не понравится, если у нее заберут последнего ребенка.

– Он ведь и твой ребенок. – За всю жизнь я ни разу открыто не возражала отцу, но сегодня не могла понять, почему он с таким пренебрежением отнесся к Джоффре. – Я не понимаю, почему Джоффре не может жить со мной или знать, что он один из нас. Не думаю, что она там учит его уму-разуму…

– Лукреция, basta! – Он перешел на испанский, наш секретный язык, и при этом бросил взгляд через плечо на кардиналов его двора, собравшихся на террасе на расстоянии броска камня. – Хватит, – повторил он тихим голосом. – Я не позволю перечить мне. Я теперь римский папа и должен проявлять осторожность, в особенности в делах семейных. Мне и без того со многим приходится мириться, а ты еще навязываешь мне мальчика, который, возможно, вовсе и не мой сын.

– Не твой? – с удивлением проговорила я. – Что ты имеешь в виду?

Даже не успев закончить вопрос, я приготовилась к еще одному неприятному откровению. Нынешняя неделя оказалась на них богата.

Отец тяжело вздохнул:

– Пожалуй, я должен объясниться перед тобой. – Он взял меня за руку и повел в глубину сада, где стояла каменная скамья. – Я не уверен, что Джоффре – Борджиа. Говорю об этом с болью в сердце, но твоя мать была замужем, когда родила его, а я к тому времени… в общем, был не так увлечен ею, как прежде. Как я могу быть уверен, что Джоффре не сын ее мужа?

Не поэтому ли наша мать не говорила Джоффре о папочке? Не сомневалась ли и она тоже? Мой младший брат всегда искал благосклонности babbo, точно как Чезаре в его возрасте, а babbo всегда проявлял благосклонность только к Хуану. Но у Чезаре, по крайней мере, не было сомнений в том, что он сын папочки, а бедняжка Джоффре…

– Но достаточно на него посмотреть, чтобы убедиться, что он настоящий Борджиа, – сказала я. – Он похож на меня.

– А ты похожа на мать. Вот и весь сказ. Я, конечно, буду заботиться о Джоффре так, как если бы он был моим сыном, не позволю его обижать. Но я не могу разрешить, чтобы он жил в твоем доме… – Он поднял палец, призывая меня к молчанию. – А в связи с этим хочу тебе сказать вот что.

На его лице появилось мрачное выражение. Я примостилась на краю скамьи, глядя, как он кусает нижнюю губу. Вид у него был усталый: под глазами синяки, кожа землистая. В простой черной тунике и рейтузах, поцарапанных сапогах, обхватывающих его крупные икры, без своих официальных регалий, он напоминал расчетливого уличного торговца. Я всегда восхищалась тем, как он избегает внешних эффектов. Среди кардиналов в ярких красных мантиях и епископов в фиолетовых он выделялся простотой одежды. И вот необъяснимым образом эта его простота сегодня показалась мне обескураживающей. Я словно ожидала, что после избрания он каким-то чудесным образом преобразится, что его непогрешимость проявится внешне, выделяя его среди простых смертных.

Но ведь Джулия говорила, что римский папа все равно остается человеком.

– Джулия рассказала мне о вашем сегодняшнем разговоре. – Он выдвинул нижнюю челюсть, и я заволновалась. – Ей кажется, что ты недовольна. Ее даже расстроил твой тон.

Я прикусила губу, проглотив готовый ответ, что Джулии лучше было подумать о собственном поведении, чем расстраиваться насчет меня.

– Она ошибается, – пробормотала я вместо этого. – Я никогда не буду недовольна тобой.

– Не мной. – Он посмотрел на меня. – Она считает, что ты недовольна нами.

Я погрузилась в молчание.

– Я понимаю, – продолжил он. – Наверно, тебе было нелегко узнать, что твой отец стал верховным понтификом, и одновременно услышать, что Джулия и я, что мы…

Он помолчал, и в молчании напряженность между нами все нарастала.

– Это правда? – нерешительно спросила я. – Она носит ребенка от тебя?

Он кивнул. Его черты преобразились неожиданной радостью, глаза засветились, как и при виде меня. У меня перехватило дыхание. Он был счастлив. Он хотел рождения этого ребенка. Может быть, у него родится дочка, маленькая девочка, еще одна farfallina…

Эта тревожная мысль настолько поглотила меня, что я чуть не спросила: если он сомневается в своем отцовстве относительно Джоффре, то почему так уверен насчет ребенка Джулии? Пусть ее муж и живет где-то далеко, однако мне казалось, что и он тоже может быть отцом ребенка. Но я сдержалась, ибо чувствовала: любые мои слова натолкнут его на мысль, что я только и пытаюсь посеять рознь.

– Я считал, что вы с Джулией друзья, – сказал он. – Она говорит, что считает тебя сестрой. Мне было бы больно узнать, что ты думаешь иначе.

– Да, иначе, – преодолевая себя, ответила я: не любила ему лгать. – Только когда она сказала мне…

И опять слова застряли у меня в горле. Таких взрослых разговоров с отцом я еще не вела. Всего несколько дней назад я вышивала для него подушку, а сейчас говорила о его детях и любви к женщине, которая могла вытеснить меня из его сердца. Мне бы хотелось остановить происходящее, вернуться во вчерашний день, когда я стояла на лестнице и смотрела на входящую с улицы Джулию. Хотелось забыть обо всем, что стало мне известно. Если взрослая жизнь подразумевает все это, я предпочла бы оставаться ребенком.

– Лукреция, я всегда хотел одного: защитить тебя от этого мира, о жестокостях которого не должна знать ни одна девочка, пока не придет ее время, – сказал папочка. – Но Джулия говорит, что тебе пора занять место, подобающее твоему положению.

– Я думала, что уже его заняла. Разве я не твоя дочь?

Мой голос поневоле дрожал. Мне отчаянно хотелось услышать, что он все еще любит меня больше всего на свете, что я его любимое дитя. Но в моих ушах звучали слова матери: «Что бы тут ни случилось, не думай, что это как-то повлияет на твою судьбу», пронзившие все мое существо жутким страхом. Что, если он больше не сможет любить меня, как прежде, потому что теперь он папа римский и должен выдать меня за какого-то испанского аристократа?

У него тоже был испуганный вид.

– Ах, моя farfallina, неужели ты думаешь, я когда-нибудь перестану тебя любить?

– Не знаю, папочка. – Я отвела взгляд. – Ты любишь Джулию и ее ребенка. Может быть, теперь они для тебя важнее.

Он взял меня под подбородок:

– Если ты веришь в это, то ты вовсе не так умна, как говорят монахини Сан-Систо и Адриана. Я никогда никого не смогу любить так, как тебя. – Он улыбнулся. – Но я не только твой отец. Я еще и мужчина. А мужчинам нужна и другая любовь.