Во весь голос - Маяковский Владимир Владимирович - Страница 52

одену в дым табака.

Любовь мою,

как апостол во время оно,

по тысяче тысяч разнесу дорог.

Тебе в веках уготована корона,

а в короне слова мои —

радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми

завершали победу Пиррову,

я поступью гения мозг твой выгромил.

Напрасно.

Тебя не вырву.

Радуйся,

радуйся,

ты доконала!

Теперь

такая тоска,

что только б добежать до канала

и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.

Как ты груба ими.

Прикоснулся и остыл.

Будто целую покаянными губами

в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали

двери.

Вошел он,

весельем улиц орошен.

Я

как надвое раскололся в вопле.

Крикнул ему:

«Хорошо!

Уйду!

Хорошо!

Твоя останется.

Тряпок нашей ей,

робкие крылья в шелках зажирели б.

Смотри, не уплыла б.

Камнем на шее

навесь жене жемчуга ожерелий!» —

Ох, эта

ночь!

Отчаянье стягивал туже и туже сам.

От плача моего и хохота

морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,

глазами вызарила ты на ковре его,

будто вымечтал какой-то новый Бялик

ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке

перед той, которую отда́л,

коленопреклоненный выник.

Король Альберт,

все города

отдавший,

рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!

Весеньтесь, жизни всех стихий!

Я хочу одной отравы —

пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,

всего его лишив,

вымучившая душу в бреду мою,

прими мой дар, дорогая,

больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.

Творись,

распятью равная магия.

Видите —

гвоздями слов

прибит к бумаге я.

Владимир Ильич Ленин

Время —

                начинаю

                                 про Ленина рассказ.

Но не потому,

                          что горя

                                          нету более,

время

           потому,

                         что резкая тоска

стала ясною

                       осознанною болью.

Время,

             снова

                        ленинские лозунги развихрь.

Нам ли

              растекаться

                                    слёзной лужею, —

Ленин

             и теперь

                             живее всех живых.

Наше знанье —

                              сила

                                      и оружие.

Люди – лодки.

                             Хотя и на суше.

Проживёшь

                       своё

                               пока,

много всяких

                          грязных ракушек

налипает

                  нам

                         на бока.

А потом,

                 пробивши

                                     бурю разозлённую,

сядешь,

               чтобы солнца близ,

и счищаешь

                       водорослей

                                             бороду зелёную

и медуз малиновую слизь.

Я

   себя

           под Лениным чищу,

чтобы плыть

                        в революцию дальше.

Я боюсь

                этих строчек тыщи,

как мальчишкой

                                боишься фальши.

Рассияют головою венчик,

я тревожусь,

                       не закрыли чтоб

настоящий,

                      мудрый,

                                      человечий

ленинский

                     огромный лоб.

Я боюсь,

                 чтоб шествия

                                           и мавзолеи,

поклонений

                       установленный статут

не залили б

                      приторным елеем

ленинскую

                     простоту.

За него дрожу,

                           как за зеницу глаза,

чтоб конфетной

                               не был

                                            красотой оболган.

Голосует сердце —

                                   я писать обязан

по мандату долга.

Вся Москва.

                        Промёрзшая земля

                                                             дрожит от гуда.

Над кострами

                           обмороженные с ночи.

Что он сделал?

                            Кто он

                                         и откуда?

Почему

               ему

                      такая почесть?

Слово за словом

                                из памяти таская.

не скажу

                 ни одному —

                                          на место сядь.

Как бедна

                    у мира

                                сло́ва мастерская!

Подходящее

                        откуда взять?

У нас

           семь дней,

у нас

          часов – двенадцать.

Не прожить

                      себя длинней.

Смерть

              не умеет извиняться.

Если ж

              с часами плохо,

мала

         календарная мера,

мы говорим —

                            «эпоха»,

мы говорим —

                            «эра».

Мы

       спим

                 ночь.

Днём

           совершаем поступки.

Любим

              свою толочь

воду

         в своей ступке.

А если

             за всех смог

направлять

                      потоки явлений,

мы говорим —

                            «пророк»,

мы говорим —

                            «гений».

У нас

          претензий нет, —

не зовут —

                    мы и не лезем;

нравимся

                   своей жене,

и то

        довольны доне́льзя.

Если ж,

              телом и духом слит,

прёт

        на нас непохожий,

шпилим —

                     «царственный вид»,

удивляемся —

                            «дар божий».

Скажут так, —

                            и вышло

                                            ни умно, ни глупо.

Повисят слова

                            и уплывут, как ды́мы.

Ничего

              не выколупишь

                                            из таких скорлупок.

Ни рукам

                  ни голове не ощутимы.

Как же

              Ленина

                             таким аршином мерить!

Ведь глазами

                         видел

                                    каждый всяк —

«эра» эта

                 проходила в двери,

даже

         головой

                        не задевая о косяк.

Неужели

                 про Ленина тоже:

«вождь

              милостью божьей»?